— А вынужден, — он обернулся к бухгалтеру, — вот это всё».
Под «этим всем» Марк имел в виду, что, похоже, ему всё же придётся разбираться в делах отца.
И тяжело вздохнул.
Знать, что Вера с Измайловым, было куда труднее, чем он думал.
Как же хотелось плюнуть ему в рожу и сказать: «Ты получил её лишь потому, что я от неё отказался. Победил, потому что я сдался». Какими бы ни были благородными его мотивы тогда, сейчас Марк чувствовал, что её предал.
Отпустил. Оставил. И чертовски перед ней виноват.
— Гриша, так мне дальше вникать или остановимся на официальных отчётах? — спросила Стелла.
— Марк, — поправил он и развернулся всем корпусом к женщине, смотревшей на него поверх очков. Привлекательной, несмотря на её почти сорокалетний возраст, и ещё больше, чем привлекательной, умной, женщине.
Он привёз её с собой, из прошлой жизни, «промежуточной», как наверно справедливо можно было назвать жизнь, где его звали Григорий Селиванов. Где он мстил за смерть своей сестры. Учил испанский. Отправил в преисподнюю шесть душ.
И пять лет работал на человека, которого уважал больше, чем отца, любил сильнее, чем мать и, — без обид, Эль Сеньор Диос*, — боготворил.
Платон Прегер. Гриша всё собирался ему сказать, как на самом деле созвучны их фамилии: Прегер и Реверт. Хотя «Прегер» была немецкой, «Реверт» имела испанские, а точнее, валенсийские корни, а «Реверт вернулся» и вообще звучало как масло масляное, но не пришлось.
Стеллу ему тоже дал Прегер. Как аудитора. Он умел подбирать людей. Подбирать во всех значениях этого слова, например, как подобрал Гришу, сдыхающего в мексиканской тюрьме без надежды выжить**.
Стелла же была дочерью бухгалтера одной из столичных бандитских группировок. Когда банду разогнали, она пришла работать к Прегеру в казино, там он и присмотрел смышлёную девушку, дал шанс себя проявить, и она его оправдала.
— Здесь я для всех Марк, Стелла. Марк Реверт. Привыкай, — выдохнул он и расправил плечи. — И, конечно, вникай. Во всё. На кой хер я плачу тебе такие бабки.
— Да, мой господин, — усмехнулась Стелла, но не защёлкала дальше по клавишам клавиатуры рабочего компьютера, а сняла очки.
— Тогда мне нужны будут пояснения, — выразительно покосилась она на Мамая, давая понять, что не при нём.
Но что ей мог пояснить Марк, когда он почти пятнадцать лет не общался с отцом?
Так уж вышло, что ему было шестнадцать, когда отец с матерью расстались. И мать с детьми (Марком и его младшей сестрой, которой тогда было четырнадцать) уехали. А отец остался.
