Скоро детинец поставите, сынов своих туда отдадите, и жизнь спокойнее будет. Не станут уж нас так донимать. Вот ты, Растей Долгенич, кого из сынов своих отдашь в дружину? Ты посадник — другим пример и наука.
Обережник замолчал, а городской голова смешался. Сынов к сторожевикам? Кровь родную? На нежить ходить?! А убьют? А покалечат? Видимо ли дело — люди простые супротив Ходящих!
— Э-э-э… — протянул Растей.
По счастью Глава сам на помощь пришел:
— Я ж не супостат какой. Поди у каждого тут робичи есть? Их и присылайте.
Посадник оживился, радуясь, что не требуют с него драгоценных наследников:
— Урупа тебе пришлю, господине. Он парень двужильный. В хозяйстве нам подспорье, но за ради дела такого, разве ж я стану артачиться?"
"— Дело говоришь, — одобрил ратоборец. — Значит, порешили. Парня своего завтра присылай, рабочие руки нужны. Клети надо поставить, чтобы добро сберечь, да и стружия заготавливать уж пора, стрелы… А то будет дружина к весне голая и безоружная. И вот еще что. Завтра соберите сюда люд.
Говорить буду.
Купцы и бояре переглядывались, не понимая, о чем Главе бедовать с простолюдинами. Однако спросить не осмелились.
На следующий день двор перед избой обережников ломился от народа. Клесх вышел на крыльцо окинул многоголовое волнующееся море коротким взглядом и сказал, разом перекрывая нестройный гомон:
— Ныне хочу вам в пояс кланяться, что без промедлений собрали подати. И еще скажу. Ежели кто утаил добро от Цитадели, так пусть не радуется, будто сумел обмануть Крепость.
У Осененных на всякую мразоту управа есть. Для того Дар им Хранителями и даден. Поэтому, ежели кто по глупости или по неразумению утаил в этот раз добро, тому дозволяю невозбранно недоимку принести. Сердца держать не стану. Ежели не покаетесь, но дознаюсь… — обережник перевел взгляд на стоящего рядом колдуна, тот кивнул и Глава продолжил: — Одним словом, думайте, мужики. Сгоряча карать никого не стану. Но коли узнаю про обман — не взыщите.
По толпе пробежал ропот.
А к вечеру в Цитадель приехал на крепкой заваленной добром телеге Уруп.
— Растей Долгенич велел кланяться и сказал, что на двор его сегодня весь день люд нес то, что по забывчивости не додал. Сюда побоялись.
Лицо у парня было хмурое.
— Так разгружай, — усмехнулся Клесх.
Он все понимал. В обмане сознаваться боязно. И пока поселенного в душах страха хватит, чтобы избавить Цитадель от недоимки. А позже каждый двор обойдут, добро сочтут, и уже не отвертишься.
