— Чего хмуришься? — миролюбиво спросил обережник у робича.
— Сестра-то…
— О сестре разговор особый, Уруп. Пока, пускай, там, где есть, побудет. Отец твой не дурак.
— Не дурак, — буркнул Уруп. — Его утайки в телеге нет…
— Ишь ты… А другие?
Уруп виновато пожал плечами:
— Не ведомо мне, господине. Но могу поспрашивать.
— Поспрашивай. Будет польза от тебя — сделаю свободным. Узнаю, что юлить пытаешься — до смерти засеку.
— Господине, — парень вскинул гневные глаза. — Да я всю жизнь об тебе Хранителей молить буду, что из-под ярма увел.
Я ж не пес какой неблагодарный!
— Надеюсь… — ратоборец горько усмехнулся и пошел со двора.
Шел и думал одно: когда ж это все закончится? Неужто так и воевать ему с теми, кого паче чаяния защитить хочет? С одной стороны Ходящие, с другой люди?
К дому посадника Клесх пришел мрачнее тучи. Сумерки уже совсем сгустились, когда нежданный гость постучал в запертые ворота. Думал, не откроют, но его, видать, заприметили из высоких хором и девушка, лицом похожая на Урупа — с темными глазами, русыми волосами и носом-картошкой — выбежала отворить.
Она тряслась от страха, и даже рядом с обережником никак не могла успокоиться.
— Веди к Растею, — приказал ратоборец.
Долгенич сам выскочил на крыльцо — заполошный, в подштанниках и исподней рубахе:
— Господине, случилось чего? — засуетился посадник.
— Случилось, Растей, случилось, — и безо всякого перехода Клесх сгреб мужика за бороду. — Мне тебя эдак через всю Радокшу проволочь, паскудника?
— Господине…
— Или думаешь Цитадель обмануть — дело благодарное?
Посадник выпучил глаза и затрясся:
— Не губи!
— Решил — я впусте трепал? Думал, ратоборцы только мечом махать приучены, а голова у них, чтобы шапку носить? Решил, неведомо мне, как ты податями житья люду не даешь? Мостовые мостить, тын обновлять… Деньги со всякого двора дерешь, а сам десятину отдал такую, что только прослезиться впору? Иль ты не слышал, как я старосту Сноведского милостями осыпал?
— Не губи… не губи, господине! Что хочешь сделаю…
Клесх за бороду втащил посадника в избу.
Злоба кипела в нем и клокотала и теперь он решил не сдерживаться:
— Зови, кто грамоту ведает.
Звать не пришлось. Из горницы через миг уже изникнул худющий парень — перепуганный и жалкий. Видать меньшой сын.
— Бери писало, бересту и царапай, — приказал обережник. — А ты, вещай мне, у кого какой двор, какой прибыток и кто еще Цитадели недодал. Ну!
Староста, торопливо заговорил.
