Вечером, лежа в натопленной бане, Глава Цитадели размышлял о том, как переломить радокшинского посадника, заставить платить десятину, не утаивая барышей… Мертвую Волю наложить? Всех не поубиваешь, да и незачем. То ли дело сноведской голова, пошедший на откровенный мятеж. Радокшинский вроде платит. И платит немало. Вот только перед Цитаделью все равны должны быть. От босяка до боярина. Иначе не будет страха, не будет уважения, начнется смута. А ныне Ходящих хватает. Ежели, помимо нежити, еще и людей косить — вовсе один останешься.
Он дремал, вдыхая влажный банный дух.
Что же делать? Как вывести посадника на чистую воду? Как, не лишая жизни, не сея вокруг Цитадели страх и ненависть, заставить платить без утайки? Вот же мужичье клятое!
Скрипнула дверь.
— Господине…"
"Клесх с трудом разлепил один глаз и покосился на вошедшего. Крепкий парень работного вида, нос картошкой, стрижен под горшок. Стоит, мнет в руках шапку, а сам в испарине весь от жары и волнения.
— Ты кто? — спросил обережник.
— Господине, слово молвить дозволишь?
— В предбаннике хоть пожди. Что ж мне — бесштанному тебя выслушивать?
Парень покраснел, торопливо поклонился и вышел.
Клесх опрокинул на себя бадью холодной воды и направился следом.
— Ну, чего? — спросил он, обтираясь.
— Господине, ты ж Глава Цитадели?
— С чего взял? — ратоборец неспешно одевался.
— Дак пояс твой видел. На торжище. Ты кошель доставал, а я рядом стоял, да и заприметил. Вот попросился до тебя у колдуна нашего. Он добро дал.
— Говори тогда, с чем пожаловал, раз глазастый такой, — обережник вязал оборы.
— Сказать тебе важное хочу, но… — парень замялся, отводя глаза в сторону, — просьба у меня.
— Ишь ты. Еще и толком не объяснился, а уж просьба, — усмехнулся Клесх. — Говори сперва, а уж я решу, что с просьбой делать твоей.
— Я, Глава, после того, что молвлю, в живых могу не остаться. Хоть обещай, что в тайне сохранишь.
Вот те раз! Клесх смерил собеседника цепким взглядом:
— Ежели дело скажешь, ничего не бойся.
— Дело. Вот какое. Я — сын посадника Растея свет Долгенича.
— Больно уж ты нищий для такого-то бати, — заметил крефф.
Парень потупился, сжимая в руках ношеную шапку так крепко, что пальцы побелели.
— Я сын евонный от робы. Сам робич. И… сестра у меня.
— Плохо держит Растей Долгенич сына своего…
— Как есть. Потому я до заката лет в робах и не хочу ходить, господине…
— А ко мне чего явился? Воли просить?
— Да.
Клесх покачал головой.
