Про соседей, про то, кто сколько скотины держит, какие дела ведет, какой достаток имеет. Сын писал, царапая бересту, вздрагивая от отцова сиплого дыхания. Клесха-то уже попустило и ему расхотелось дальше стращать дураков, но делать нечего — сверкал глазами, зубами скрипел, рожу делал злую, как у Встрешника. Знал, как пугает перемена в человеке, который сперва казался прирученным и вдруг явил нежданную лютость.
Растей лопотал, давясь от ужаса словами, и приплясывал на скобленых половицах. Он изливался не меньше половины оборота.
В дверях горницы появилась было испуганная жена, но обережник сверкнул на бабу глазами и она исчезла.
Зачем жене видеть, как мужа унижают. Ни к чему то.
…От посадника Клесх уходил со стопкой исписанных берестяных листов. У двери, не оборачиваясь, бросил через плечо:"
"— Еще раз будут какие недоимки с твоего двора, расскажу всей Радокши, как ты мне про чужие прибытки рассказывал, да про тех, кто добро утаивал. А тебя после этого при всем честно народе самолично кнутом до костей вытяну.
И вот еще. Смотрю, челядно у тебя. А у обережников рук рабочих не хватает. Девку ту, что мне ворота открыла — забираю, раз не боится в потемках из дому шастать, значит сгодится сторожевикам щи варить. Она тебе кто?
— Роба… — ответил, красный взопревший посадник.
— Вот и славно. Скажи, пусть пожитки собирает, завтра поутру жду ее.
С этими словами Клесх вышел в ночь.
Эх, Радокша.
Обережник вздохнул, понимая, что и здесь — в этом городишке — привычно оставит после себя ненависть, злобу и досаду.
***
Донатос, злой как упырь ворвался в свой покой. Дверь хлопнула о косяки с такой силой, что едва не разлетелась на доски. А колдуну в этот миг хотелось или мертвяка на куски разрубить или живьем кого-нибудь зарыть. Сам себя не понимал толком.
Проклятая дура не шла из головы! Как же хотелось шею ей свернуть. Хранители! Никогда еще крефф не сталкивался с такой назойливой девкой. И не боялась ведь его, окаянная! Ни крика, ни побоев. Ничего! Хоть кол на голове тещи, таскаться не перестанет.
Ему уже мнилось, будто выучи в спину посмеиваются. Креффы-то уж давно не сдерживались, им Светла забавой была — ходит за колдуном, увещевает его — потеха!
И только сам Донатос не понимал, да и не хотел понимать, почему и зачем девка к нему прицепилась и что ей от него надо. И до свирепой ярости доводили его чужие насмешки. Давеча не утерпел, сорвался. Схватил блаженную за ухо, поволок прочь из казематов, вышвырнул на улицу, да еще и пинком напутствовал. Упала.
