— И я! И я воспользуюсь машиной! — заявил Павлик, который принимал деятельное участие во всей жизни взрослых.
Черниченко сам открыл входную дверь и провел Бориса Михайловича в скромную пустоватую комнату.
— Майор Мосальский, — представился Борис Михайлович, пожимая руку хозяину.
— Что-то я вас, товарищ майор, не припомню. Кажется, сталинградец?
— Я работал в штабе фронта.
— О! У генерал-майора Павлова?
— Он теперь генерал-лейтенант.
— Вы и сейчас у него работаете? — спросил Черниченко, понимающе посмотрев на штатский синий костюм гостя, назвавшегося майором.
"
"— Да, — улыбнувшись, подтвердил Мосальский и показал Черниченко свое служебное удостоверение.
Танкист подтянулся:
— К вашим услугам, товарищ Мосальский. А я, понимаете ли, сразу-то не сообразил...
Мосальский заметил над кроватью Черниченко небольшую фотографию, с нее улыбалось миловидное девичье лицо.
«Вот она, Шура Бережнова, — отметил мысленно Борис Михайлович. — С нее и начнем».
Но капитан перехватил его взгляд и заговорил первый:
— Моя невеста.
Умерла в Германии... — Голос его стал глухим, глаза померкли. — Никак не могу опомниться. Ждал... и вот — дождался...
— Как это случилось?
— Это я знаю во всех подробностях. Ее отец, Иннокентий Матвеевич Бережнов рассказал. Перед самым возвращением на родину! Такая девушка! Такой человек! — Черниченко встал из-за стола и, подойдя к кровати, бережно снял фотографию. — Вот она, моя Шура...
Борис Михайлович сочувственно рассматривал ничем не примечательное женское лицо. Узенький лоб, лукавые глаза, капризные губы.
Если бы она не была Бережновой, он никогда бы не обратил внимания на такое обычное, неодухотворенное, заурядное лицо. А вот для Черниченко она была самой красивой, самой умной, самой лучшей...
— Она умерла в Мюнхене? В прошлом году?
— Откуда вы знаете? Да, двадцать четвертого апреля сорок седьмого года. На рассвете. У Шуры, оказывается, был туберкулез горла.
— Страшная болезнь. Изнуряющая, мучительная. В Мюнхене ее и похоронили?
— Ну, конечно. Двадцать седьмого апреля.
Иннокентий Матвеевич отдал мне последнюю ее фотографию... в гробу... И просто удивительно, как сама смерть отступилась перед красотой, как она ее пощадила... Вот я вам специально покажу... — Черниченко отправился к письменному столу, достал из ящика плотный желтый конверт. — Как будто только что заснула! — горько пробормотал он, первым посмотрев на фотокарточку.
— Действительно! — удивленно протянул Борис Михайлович, бережно принимая от капитана его реликвию.
