Где же мы поместим нашу реликвию? Только здесь, под фотографией особы с пронзительными глазами. Тук-тук-тук! Хе-хе, домашний пантеон!
— О-о! — растроганно протянула Эмилия Карловна, войдя в этот момент, чтобы пригласить пить кофе. — Ах, какая прелесть! Живая! Живая! Так и кажется, что улыбнется и спросит: «Как ваш ревматизм, дорогая Эми Карловна?» Она всегда говорила «Эми».
Веревкин слез, кряхтя, со стула, положил слоника, и они снова отлично разыграли вдвоем сцену скорби и отчаяния.
— О-о! Как я вас понимаю! — И Лаубертс снова, как китайский фокусник, извлекла из рукава гигантский носовой платок.
— Но будьте мужчиной, мой бедный друг. О! — сказала Эмилия Карловна уже другим тоном и на секунду задумалась. — Кажется, я сейчас принесу траурную ленту, настоящий креп. Это еще от покойного мужа.
Креп был действительно отличный и сильно пахнул нафталином. Они прицепили его вокруг рамки, полюбовались вблизи, потом отошли и посмотрели, как получается издали. После этого Эмилия Карловна повела Веревкина пить кофе.
— Ваш любимый — желудевый.
«Черти бы взяли тебя с твоим желудевым! Терпеть его не могу! Другое дело — мокко...».
— Как это мило с вашей стороны, Эмилия Карловна, вы даже помните мои вкусы и привычки.
— Я завтра же пойду и запасу желудевого кофе специально для вас. Пока есть в магазине.
— Как портит нас проклятая заграница! Там пьют натуральный мокко, и я...
— Догадываюсь, что вы хотите сказать: и вы испортили себе сердце! Ну, теперь я беру на себя обязанность следить за вашим здоровьем.
— Собственно, я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что пристрастился к черному кофе. Он мне стал даже нравиться...
— Какой ужас!
Тут Веревкин понял, что вдову Лаубертс все равно не переубедишь, и переменил тему разговора:
— Да, что вы хотели сказать о Софье?
— Право, не знаю, как начать, Иннокентий Матвеевич. Столько несчастий сразу!
— Умерла?! — воскликнул Веревкин, едва скрывая ликование.
Но Эмилия Карловна замахала руками:
— Что вы! Что вы! Софочка, слава царю небесному, жива и здорова.
Тут она хотела было опять извлечь клетчатый платок, но ограничилась только тем, что шмыгнула носом.
— Она арестована, мой бедный Иннокентий Матвеевич... Арестована и отправлена в какую-то трудовую колонию.
— Но за что же? — взволнованно спросил Веревкин, мысленно поздравляя себя с удачей. С девчонкой он предпочитал бы никогда не встречаться, и если ее упрятали лет на десять, — это как раз то, что нужно!
— За что? — вдова Лаубертс потупилась.
