Когда мамочка увидела маленькую девочку, разряженную принцессой, с декольте на недетской груди, с прической греческой гетеры (особые парикмахерские предпочтения Жени), в улыбке демонстрирующей взрослые фарфорово-белоснежные зубы (как у бабушки Дианы, которая знала свое достоинство и улыбалась восемь часов в сутки), и рядом мальчика – лет шести, с непомерно вздутыми мышцами рук и ног, с бойцовскими шрамами на лице и грозным взглядом… Когда мама их увидела, поняла, что спит, подумала: «Привидится же кошмар!» Велела себе очнуться.
Мамочка проснулась, мокрая от пота и нисколько не подвигнутая к пересмотру рокового решения.
Им осталось жить несколько часов. Если быть точными – три часа, сорок минут. Приговорили к смерти, хотя они никаких преступлений не совершали. Даже могилок не останется, а также имен, воспоминаний – ничего. Привычным движением швырнет доктор в лоток сгустки кровавые – и всё. В помине не было двойняшек, придумавших себе имена Женя и Шура.
От трепетной Жени можно было бы ожидать, что станет рыдать перед кончиной.
Но плакал Шура, зло и неумело, а Женя молчала. Брата лихорадило от сознания собственной беспомощности, рокового насилия чужой воли. Сестра покорно смирилась.
– Ненавижу! – выкрикивал Шура. – Ненавижу мамочку! Проклинаю! Чтоб она вместе с нами сдохла на операционном столе!
– Перестань, не надо! – остановила его Женя. – Не говори лишнего!
– В нашем положении любые слова не лишние.
– И все-таки мамочку проклинать нельзя. Если бы папочка…
– Если бы! Если бы! Если бы! У них три десятка «если бы», а у нас три часа жизни осталось.
– Как ты думаешь, нам будет больно?
– Кого заботит, больно ли умирать нерожденным людям?
– Я бы хотела, чтобы быстро, не мучиться.
– Нет, лучше мучиться, хоть несколько лишних минут…
– Шура, не плачь! Слезами не поможешь. Мы повлиять на ситуацию не способны.
– Это меня и бесит!
– Давай помолимся?
– Какому богу? У наших предков с сотню богов наберется.
– Всем и помолимся.
– О чем просить-то?
– Пусть хотя бы не больно убьют.
Среди работ, которые проверяла Нина, лежал конверт вьетнамца Ноанг Лонга. Совсем забыла! А ведь несколько раз встречала Лонга в коридоре, он вопросительно смотрел, но не напоминал о просьбе. И потом на занятиях смущенно краснел и прятал глаза. Восточная деликатность! Боится, что оскорбил преподавателя, заставив редактировать его челобитную.
Но в конверте была не челобитная, не послание в деканат, химчистку или в прачечную. Это было любовное письмо ей, Нине.
