Он не чаял во мне души, потакал капризам, смеялся над шалостями и стоял на линии огня между мной и мамой, за папиной спиной я всегда могла спрятаться и уговорить его, главного судью, на смягчение приговора мамы-прокурора. Не неделю сидеть дома, а два дня. В кино не пойдешь, а телевизор смотреть можно.
Папа работал мастером на шахте, с утра до глубокой ночи пропадал на работе, в выходные отсыпался, видел меня урывками и справедливо считал, что наше недолгое общение не должно омрачаться разбором моих полетов, совершенных много часов назад.
Когда он приходил домой в урочное время, я мчалась, висла ему на шею, обнимала крепко-крепко.
Я любила его искренне, но к этой любви все-таки примешивалась корыстная мыслишка: сейчас папа подействует на маму, она смягчится. Мама таяла от обаяния и шуток папы. Ее глаза начинали по-доброму светиться, она качала головой как бы осуждающе, но уже счастливо улыбаясь.
Глядя на нас, слившихся в объятии, говорила:
– Мойте руки, садимся обедать.
На самом деле ей, наверное, хотелось сказать: «Как я вас люблю!»
Папа меня не выручил.
На шахте случилась авария, и он пришел домой за полночь. Прежде чем идти спать, он, как обычно, зашел в мою комнату – поправить одеяло, убрать с моего лба волосы и тихонько поцеловать. Но в ту ночь я, не в силах расстаться с Изольдой, взяла ее в свою постель, положила с краю, сама откатилась к стеночке.
Не включая света, папа вошел в детскую, склонился и облобызал манекен. Папа взревел как бешеный бизон.
Соседи, наверное, повыскакивали из кроватей. Маме потребовались доли секунды, чтобы проснуться и совершить невероятный прыжок из одной комнаты в другую. Мама включила свет. Таким папу я еще не видела. Испуганным. Папы ничего не боятся и никогда не пугаются, на то они и папы. Но мой смотрел на Изольду с диким страхом.
– Кто это? – просипел папа.
Забегая вперед, скажу, что реакция на Изольду у мужчин и женщин была одинаково противоположной. Мужчины вопили как раненые звери и спрашивали: «Кто это?» Женщины не верещали в голос, как можно было бы ожидать, а обморочно ахали и приседали, колени у них подкашивались.
Первым вопросом тетенек было: «Что это?» Исключением стала только тетя Зина, но о ней речь впереди.
К сожалению, Изольда, укрытая одеялом по шею, предстала перед папой не лучшей своей стороной – плешивым черепом и пустым глазом."
"– Что ты молчишь? – спросила меня мама. – Сначала чуть меня на тот свет не отправила, теперь папу.
