А я, нежно обнимая Изольду за талию, восторженно расписывала, как счастлива иметь такую большую прекрасную куклу. Маму мои восторги нисколько не тронули.
– Я чуть не умерла, – бормотала мама. – У меня сердце едва не разорвалось. Какой страх! Какая мерзость! Немедленно выкини эту гадость! – Голос у мамы крепчал и повышался. – Чтобы духу этой пакости в нашем доме не было!
Потирая ушибленную спину, мама вставала и требовала, требовала немедленно выкинуть Изольду.
– Почему на ней моя блузка? Кто тебе позволил надевать мои вещи на эту помойную дрянь?
Мама имела обыкновение ругать меня с помощью риторических вопросов: «Как тебе пришло в голову отдать цыганке-попрошайке все деньги?», «Зачем вы пьяному дяде Мише завязали на голове бантик?», «Почему ты убежала со двора и неизвестно где пропадала до вечера?», «Как тебе не стыдно воровать яблоки в чужом саду?».
Ответов на эти вопросы не существует, только неискреннее обещание: «Больше не буду!»
Мама была непреклонна: Изольду вон, и точка! Я плакала, умоляла, даже бухнулась на колени и молитвенно сложила руки:
– Заклинаю тебя моей жизнью!
Это я видела в каком-то фильме.
Там девушка просила отца не отдавать ее замуж за корявого старика, позволить с любимым, молодым и красивым соединиться. Сцена мне запомнилась из-за непонятности страстей. Чего девушка на коленях стоит и плачет? Сбежала бы из дома со своим парнем, и дело с концом. У нас во дворе две девушки сбежали – одна с солдатом, другая с заезжим циркачом.
Но, оказывается, в жизни бывают ситуации, когда и на колени встанешь, и лоб в мольбах разобьешь. Расставание с Изольдой для меня было равносильно крушению надежд, планов, восхитительных игр, возможности возвыситься над подругами, наконец.
Коленопреклонение на маму не произвело впечатления.
Она поморщилась:
– Что это еще за спектакль?
От мольбы я перешла к торгу: готова выкинуть все свои игрушки, только Изольда пусть останется, я буду каждый день мыть посуду, пол, стирать белье и честно чистить зубы.
Потом пошли в ход угрозы: не стану есть, пить, умру от голода и не буду никогда-никогда с тобой разговаривать.
– В такой последовательности? – спросила мама. – Сначала умрешь, потом не будешь разговаривать?
Отчаяние мое было непередаваемо велико. Но единственное, что мне удалось выторговать, – Изольда остается в квартире до завтрашнего дня. Это был шанс, потому что был еще папа-защитник.
