И чего бояться-то? Вот чего, скажите, бояться? Ну выебет он ее, и что? В очередной раз к обоюдному удовольствию. В чем проблема-то? Почему каждый раз он должен херов квест проходить, чтоб до ее щели добраться?
И еще вопрос: нахер ему это все сдалось?"
"Паша уже практически решил подвезти дуру пугливую до офиса и высадить там, когда атмосфера в машине внезапно поменялась. Он поймал боковым зрением на себе взгляд Полины, и только сильнее сжал руки на руле. Потому что не было уже в ее глазах испуга. Вот ни на грамм.
А другое было. Внимание. Непонимание. Боязнь понять о себе что-то. То, чего не хочется понимать. И жажда. Плохо, очень плохо скрываемая за показным равнодушием.
Казачка сидела, одернув чинно узкую юбку, которую он сорвать с нее собирался сразу же, как только до места довезет. Это сначала. А потом радовался, что она такая закрытая, и не дает простора фантазии.
Облизывала губы свои пухлые, сама, похоже, этого не осознавая, не понимая, как заводит его, тварь, как с ума сводит! И взгляд ее наливался уже знакомым голодом, тем самым, который крышу сносил на раз, той ночью, который заставлял делать самые дикие, но такие классные вещи.
Потому что она хотела. Потому что она позволяла.
Он рулил, все крепче стискивая руки, она смотрела. Паша молчал, только мысленно уговаривая ее отвернуться.
Потому что, бля, ну невозможно же! Ну не доедут они так никуда! Ну отвернись же, бля, отвернись! Но Полина смотрела, словно забывшись, а потом… Потом чуть слышно выдохнула.
И в сгустившейся атмосфере салона это прозвучало взрывом.
И Паша понял, что все. Что приехали. Не железный он.
Быстро срулив с трассы на обочину, он отстегнул ремень, дернул у замок у пассажирского сиденья, и резко схватил уже подавшуюся к нему Полину за затылок. Помедлил ровно секунду, сполна насладившись непониманием, испугом и диким, уже и нескрываемым желанием в лисьих глазах, а затем вжался в эти пухлые, так ждущие его губы жестко и требовательно.
И Полина ответила сразу.
Раскрыла рот, застонала, так мягко и жалобно, что как он тут же не кончил прямо в штаны, как пацан, непонятно. Паша оторвался от нее только тогда, когда уже почувствовал под пальцами голую грудь. Расстегнул он все на Полине на автомате, совершенно не осознавая того, что делает. Опять оглядел ее, потом осмотрелся, соображая. Кивнул:
— Назад, — и вышел из машины. И поймал Полину, перебирающуюся на заднее сиденье, прямо, как говорится, в полете.
