От показаний ассистентки, как и от прослушивания разговоров в кабинете, Виктор Альбертович отказался и, тявкнув напоследок смутным и непонятным обещанием таки разобраться со всей их клиникой, коллективом, Клавдией и Григорием Сергеевичем, покинул их медицинское учреждение, заявив, что больше сюда ни ногой, ни, видимо, зубом.
– Записываются разговоры? – переспросила главврача Клавдия в полном недоумении.
– Клав, не морочь мне голову, – махнув на нее рукой, проворчал Григорий Сергеевич. – Какие разговоры, кому они дались – их записывать! Надо же было этого придурка окоротить, не начинать же с ним всерьез разбираться.
– И спросил: – У тебя сегодня еще пациенты есть?
– Нет, этот последний.
– Вот и иди домой, и не бери в голову. Инцидент исчерпан, забудь."
"Сидя в метро по дороге домой, Клавдия вспомнила выражение лица этого Виктора Альбертовича, когда она, сделав холодно-решительное выражение лица, предложила ему совместить «неприятное с полезным». И впервые с того дня, как уехал в неизвестность Ладожский, не обращая внимания на пассажиров вокруг, вдруг рассмеялась в голос.
И смеялась, смеялась от души, утирая слезы, и никак не могла остановиться, так что невольно начали улыбаться люди вокруг, заражаясь ее искренней веселостью.
Шел восемнадцатый день после их встречи с Матвеем, его предложения выйти замуж и всего того странного, что случилось после этого разговора.
Он позвонил в середине ноября, на двадцать первый день после отъезда.
И поздоровался совершенно измученным, запредельно уставшим и севшим голосом:
– Привет.
– Привет! – воскликнула взбудораженная долгожданным звонком Клавдия, практически прокричав вопрос: – Ты где?!
– Уже в Москве, – ответил Матвей.
– Ты как?! – отчего-то снова прокричала она.
– Нормально, – прохрипел он, – только устали все зверски.
– Слава богу… – выдохнула Клавдия, отпуская кулак тревоги, который, вот только сейчас она поняла и почувствовала, сжимал все эти три недели ее сердце.
– Что? – не расслышал он.
– Я говорю: слава богу! – повторила громче Клавдия.
Он ответил не сразу. Помолчал. Как-то настолько в присущей ему манере, привычно помолчал, что у Клавы сами собой навернулись слезы от внезапно нахлынувших чувств к нему и нежности, от которых затеплело все внутри. А Матвей, не подозревавший, какой шквал чувств-эмоций вызвал в девушке своим молчанием, тихо сопел в трубку, определенно что-то обдумывая.
– Да, – сказал наконец Ладожский, – Богу, разумеется, слава. Без всякого сомнения.
