– Руфа, а как же мы без проверки? Без документов? Помнишь, что говорил тот, чернявый, из комендатуры: ведь нас должны еще «просеять»… Через мелкое сито…
– А знаешь – плевать! Я тоже сначала об этом подумала, но тетя Аня говорит: если кому надо – пусть проверяют в России. Преступники мы, что ли, в самом деле! И документы там дадут…
Мама с Катериной уже ждали нас возле автоколонны – вереница крытых брезентом машин выстроилась недалеко от лагеря. С ними рядом стояли несколько бойцов, они о чем-то разговаривали.
При нашем приближении все уставились на нас.
– Это ты – «дочка»? – с деланой строгостью спросил меня один из бойцов, в светлом овчинном полушубке, с вылезшим на лоб из-под шапки рыжеватым чубом – как видно, старший по колонне. – Загулялась где-то, красавица! Еще пять минут – и нас бы тут не было.
– Да я вовсе не гуляла, – запыхавшись, принялась было объяснять я, но чубатый не слушал меня.
– По машинам! – скомандовал он. – Держим, ребята, курс на Россию-матушку…
Уже сидя в просторном кузове мчащейся машины, я вспомнила об оставленной в лагере сумке, рванулась к кабине: «Дневники! Остановитесь! Моя сумка…»
Руфина с мамой одновременно с силой потянули меня за полы пальто назад: «Успокойся! Говорят тебе – садись же! Твоя сумка здесь.
Мы сразу, в первую очередь, взяли ее…»"
"Итак, мы едем в Россию. Правда, в данный момент не едем, а остановились на ночлег в какой-то полуразрушенной польской деревушке. Наши «ангелы-водители» выбрали крайнюю хату. Они расположились в «зале» – так называется здесь просторная, чистая комната, бедно обставленная, единственными украшениями в которой являются развешанные по углам, расшитые «петухами» холщовые полотенца.
Мы четверо ютимся вместе с хозяевами-стариками в «горнице», что служит одновременно и кухней, и «трапезной», и в какой-то мере хлевом. «Хлевом» потому, что в одном из ближних к входной двери углу ворочается, беспокойно похрюкивая, на соломенной подстилке большая, горбатая от худобы свинья, с отвислым, как торба, животом.
Она должна вот-вот пороситься, и старая хозяйка, пани Гелене, боясь упустить этот ответственный момент, бодрствует при свете тусклой коптилки, сидя возле колченогого стола, за починкой какого-то белья. По ее словам, стоит хозяевам немножко зазеваться, и мамаша-свинья может запросто сожрать своих новорожденных детенышей. А этого – упаси и помилуй Езус-Мария! – никак нельзя допустить. Ведь у них, стариков, сейчас вся надежда на свиное потомство.
