Там царила тишина, только слышался треск горящего дерева да еще зловещее карканье слетевшегося невесть откуда воронья… Торопясь, я выбрал самый большой завал из окровавленных человеческих обрубков – видимо, именно сюда угодила одна из бомб, – с отвращением сунул в липкое месиво все содержимое своего бумажника – военное удостоверение, солдатский медальон, карточку мамы, семейную фотографию… «Мне это уже не нужно, – думал безучастно, – ведь я мертвый. Меня уже нет»."
"Укрывшись снова в перелеске, я невольно поблагодарил своего нового друга.
К месту катастрофы уже спешили вдали дрезины. На пролегающем вдоль железнодорожной линии шоссе показались крытые военные машины, за ними автокран, бульдозеры. Крикливые солдаты рассыпались вдоль бывшего, чадящего дымом состава, не спеша принялись разгребать, стаскивать на носилках в кучи тела погибших… Я смотрел на них из своего укрытия со странным, жутким чувством. Мне казалось, что это я лежу там, обгорелый и запорошенный землей, с вывернутыми руками и ногами, и что это мои раскрытые веки закрывают чьи-то чужие руки…
Моя шинель была на прежнем месте.
Драные носки Фрица валялись тут же, а сам он исчез. Я исходил, исползал весь перелесок вдоль и поперек, шепотом звал его, но он словно сквозь землю провалился. Мне сначала подумалось, что, заслышав голоса и гул техники, Фриц изменил свое решение и выполз к людям. Но вспомнил его яростные глаза, его слова: «Пусть каждый спасается сам по себе!» – и понял, что он ушел, вернее, уполз один. Он, увечный, не поверил мне, побоялся, что я выйду к тем, кто работает на насыпи, предам нас обоих.
До ночи я просидел в перелеске, а потом, крадучись, минуя хутора и деревни, отправился в обратный путь. Шел преимущественно ночами, а днем отсиживался в какой-нибудь скирде… Отощал, оброс, стал походить на «разбойника с большой дороги». Страшно мучил голод. На полях уже почти ничего не оставалось. Иногда я находил на жнивье какие-то колоски, а иногда, «пробороновав» в темноте на пустом картофельном поле несколько метров земли, извлекал оттуда пару-другую мелких картофелин… А однажды мне крупно повезло – возле какого-то озера я наткнулся на гнездовье диких уток.
Удалось поймать жирного селезня. Я съел его тут же, сырьем, ведь у меня не было при себе ни спичек, ни даже зажигалки…
– Ну, в общем, – Генрих понуро посмотрел на меня, – в общем, всего не расскажешь. Как видишь, я и на этот раз не умер, дошел…
– Сколько времени ты добирался, Генрих? – мягко спросила я его.
