Конечно, сейчас тебе надо быть осторожным, даже очень осторожным, но, Генрих, конец войны уже не за горами, а там ты вновь обретешь себя… У тебя настоящий талант, Генрих, ты не должен забывать об этом."
"– Талант… – Опустив голову, он угрюмо рассматривал свои руки. На большом пальце левой кисти ноготь был синим, наверное, чем-то ударил его. – Талант… Время ли сейчас думать и говорить о каких-то талантах? Порой мне кажется, что я уже никогда не смогу рисовать небо, деревья, траву. В моих глазах только кровь и смерть, смерть и кровь… Но, как бы то ни было, – он поднял голову, впервые посмотрел на меня с робкой улыбкой, – как бы то ни было, я благодарен тебе.
За все благодарен. Очень.
В соседней комнате пробили круглые часы, что висят над камином. Восемь мелодичных ударов. Сейчас, с минуты на минуту, вернутся с фермы родители Генриха. Они не должны видеть меня здесь – к чему им, добрым старым людям, лишние тревоги? Теперь мне стали понятными постоянная настороженность и суетливое смущение в лице фрау Гельб, а также угрюмая замкнутость Гельба, когда я, приходя слушать радио, несколько раз пыталась завести разговор о Генрихе – мол, где он сейчас? Пишет ли им, родителям? Какое у него, новобранца, настроение? Меня удивляли непривычное молчание Гельба, который, уткнувшись в газету, словно бы не слышал моих слов, а также невнятные, порой несуразные ответы Гельбихи, сводящиеся к тому, что на все есть воля Божья, что только один Господь Бог может распоряжаться человеческими судьбами, быть праведным судьей и покровителем каждого раба своего.
Мне с жалостью иногда думалось, что старая фрау Гельб вроде бы даже слегка тронулась умом из-за постоянного опасения за жизнь единственного теперь сына, а он, Генрих, оказывается, все это время был рядом, сидел, притаившись за стеной, слушал наши разговоры. Теперь я понимала: они, его старые родители, просто каждый раз, когда мы к ним приходили, умирали от страха, что поступок Генриха как-то раскроется, и тогда его, однажды уже чудом спасшегося от погибели, ждет неминуемая, более ужасная смерть… Умирали от страха, а все равно не способны были отлучить нас, русских, от своего дома, по-прежнему, как могли, выказывали нам свое радушие и сердечность… Нет, они, эти добрые, бесхитростные люди, не должны видеть сейчас меня здесь, рядом с Генрихом, не должны даже догадываться, что я случайно узнала их тайну тайн.
Я поднялась с дивана: «Генрих, я пойду. Уже пора.
