Вот они действительно трусы и подонки, потому что у них нет мужества взглянуть правде в глаза, потому что они не желают понимать, что своими руками толкают вашу Германию в пропасть. А ты… ты, Генрих, молодец. Честное слово! Знаешь, ты отважный парень, Генрих…
Я подошла к нему, опустилась рядом на маленький диванчик, осторожно провела ладонью по коротким, жестким и влажным волосам, по пылающей щеке: «Скоро все кончится, Генрих. Уже совсем скоро. И ты сам поймешь, что выбрал единственно верный путь».
Он сидел, опустив голову, вперемежку с редкими судорожными всхлипываниями рассказывал тусклым, надтреснутым голосом…"
"Их привезли в военный лагерь, расположенный где-то в предместьях Данцига.
В течение двух недель день и ночь муштровали, гоняли по плацу, учили убивать, убивать, убивать. Они, недавние мальчишки, а ныне новобранцы, палили из автоматов по муляжам, на которые были напялены советские шинели и фуражки с красными звездочками, дико вопя, кидались на них врукопашную.
– Точнее удары! – орал хромой обер-лейтенант, что наблюдал «бой».
– В сердце колите, в глаза, в шею, в живот… Бейте насмерть! Если вы не убьете русского Ивана, он убьет вас!
– Потом нас посадили в эшелон, – рассказывал бесцветным голосом Генрих, – но мы едва успели отъехать от города, как началась страшная бомбежка… Это был ад! – Он поднял на меня тусклые глаза. – Знаешь, я еще при жизни побывал в аду и знаю, что это такое… Рев тысячи самолетов, свист и вой падающих бомб, людские крики, плач и стоны – все смешалось в единый, вселенский, предсмертный вопль.
В ужасе я думал, что наступил конец света, что земная твердь вздыбилась от ярости за людскую глупость и жестокость и погребла под собой все, что находилось на ней. И только я один, сдавленный какой-то неимоверной тяжестью, еще почему-то дышал, был еще способен на какие-то поступки…
Когда гул мало-мальски стих и только раздавались кое-где глухие, словно бы подземельные стоны, я решился выбраться на поверхность. Задыхаясь от отвратительного, сладковатого запаха крови, принялся разгребать навалившуюся на себя липкую массу из кусков солдатских тел и остатков одежды.
С трудом выбравшись на поверхность, с удивлением понял, что жив, что почти невредим и что даже могу передвигаться. В надежде найти хоть кого-либо из живых я побрел вдоль искореженного, горящего состава и вдруг услышал:
– Эй, послушай, не ори так! Зря ищешь. Тут никого в живых больше нет. Спускайся-ка лучше сюда.
