Я подумала, что Анхен тоже куда-то ушла, а дверь забыла запереть, и уже повернула было обратно, но внезапно из маленькой боковой комнаты раздался короткий, резкий стук – словно бы на пол упал какой-то металлический предмет.
«Странно, что она там делает?» – подумала я и, заметив тоненькую полоску света из-за слегка приоткрытой двери, заглянула в узкую щель.
На полу, спиной ко мне, стоял на коленях какой-то парнишка, облаченный в знакомый, с яркими заплатами на рукавах, пуловер, что-то мастерил из небольших брусков дерева и жести.
Его поза, фигура остро кого-то напомнили мне. Особенно знакомыми показались оттопыренные уши-лопушки, тонкая мальчишеская шея. Так это же…
– Генрих?!
Парень, как от удара хлыстом, сжался, втянув голову в плечи, замер на какое-то мгновение в нелепой позе. Потом медленно обернулся ко мне. Его лицо было иссиня-бледным, в глазах мелькали, попеременно сменяясь, страх, отчаяние, ненависть.
– Генрих… Как ты оказался здесь? Тебя отпустили?
Поднявшись с колен, Генрих медленно отряхнул приставшие к домашним, заплатанным трикотажным штанам опилки, не отвечая, вышел в коридор.
Я услышала стук накинутой на наружную дверь щеколды:
– Ди тюр… Дверь… Как ты вошла сюда? Почему она открыта? – Он стоял на пороге по-прежнему бледный, несчастный.
– Но она и не была заперта… Я просто нажала ручку… Генрих… Тебя отпустили? Ты ранен?
Не ответив мне, он снова вышел в коридор. Я услышала его шаги в кухне. Послышался тонкий звон стакана, журчанье льющейся воды. Наконец Генрих появился в дверях, его волосы были влажны, на щеках лихорадочно горели красные пятна.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, затем его губы скривились то ли от презрительной усмешки, то ли от беззвучного плача.
– Я не ранен. И, как видишь, не убит… Просто я… я, знаешь, дезертир… Фаненфлюхтиге… Сбежал из армии фюрера, как последний трус, и теперь вот прячусь под замком. – И выкрикнул отчаянно, с вызовом: – Понимаешь, я – дезертир!
– Генрих… – Я не находила слов. – Генрих…
– Что Генрих? – Он злобно оттолкнул мою руку.
Плечи его вздрагивали, он плакал почти навзрыд. – Ну… Ну, скажи, что я трус… Что я предал Хайматланд[56]. Что я подонок. Что я последняя сволочь…
– Генрих! Зачем ты так? Успокойся! Да прекрати же наконец эту истерику! Ведь ты мужчина! Если хочешь знать, ты поступил как порядочный человек… Я не знаю всех обстоятельств твоего появления здесь, но это не ты трус, а те, кто продолжают убивать Германию, защищая обезумевшего от власти Гитлера.
