Уже и рукава-то на нем залохматятся, и карманы-то протрутся, и вообще успеешь сносить его до дыр, – а оно все еще по пяткам бьет) – так вот, наверное, я выглядела довольно смешно, потому что кто-то из шедших позади мальчишек, хохоча, стукнул меня сзади кулаком по шляпе и сделал на ней большую вмятину. В довершение всех бед порывом ветра вдруг сорвало шляпу с моей головы, и она покатилась по обочине дороги, вдоль колонны демонстрантов, то замирая ненадолго в лужах, то легко перепархивая через них.
С пылающим лицом я бежала под улюлюканье и смех мальчишек за своей злополучной шляпой, а когда наконец поймала ее, то надеть снова на голову оказалось невозможным: вся она была безобразно измята, с бело-розовых полей стекала грязная вода. Так и шла до самого окончания демонстрации со шляпой в руке, не решаясь поднять ни на кого глаза.
С каким же наслаждением я утопила свою красивую обнову в первой же канаве, как только нас отпустили по домам! И даже придавила ее для надежности найденным на обочине булыжником.
Дома на вопрос мамы – где шляпа? – соврала коротко: «Потеряла».
– Вот с тех пор я и невзлюбила шляпы, – сказала я Юзефу, – и дала себе слово, что никогда не стану носить их…
В общем, так мы проболтали и профантазировали с ним довольно долго. Наконец Юзеф, сказав мне: «Добра ноць», удалился в свою кладовку, а я, стараясь не шуметь, вновь «сломала» стол, достала свою ручку и тетрадь. Сейчас уже… Ого, сколько сейчас уже время! Словом, ночь почти на исходе, и спать, пожалуй, не придется… «Совсем уже обнаглела со своей писаниной», – так сказала бы мне мама.
Но слава Богу, она крепко спит, поэтому я продолжу еще. Всего несколько слов. О том, что весь день скребет и саднит в сердце, будто застряла в нем колючая, в заусеницах, заноза. Письмо Роберта. Шестое с того дня, когда я решила не отвечать ему. Великодушие этого ирландского парня гнетет, а порой просто убивает меня. Оказывается, он ничего не понял (или не захотел понять) из моего последнего письма, а винит во всем почтовую связь… Это просто безобразие, как работает сейчас немецкая почта! Управы на них, почтовиков, что ли, нет? Получаю ли я его письма? Неужели они тоже где-то теряются в пути? Он представляет, как я волнуюсь, как беспокоюсь за него.
Он тоже все это время страшно волновался от неизвестности и от тревоги за свою любимую, но теперь, слава Богу, успокоился.
