Дитер слушал ее, прикрыв глаза, и не замечал, как по его щекам текут слезы стыда и покаяния… Идет страшная война, половина большой чужой страны разорена, разграблена и сожжена стараниями его, Дитера, фашистской, нечистой орды, а эти полуголодные, бедно одетые и начисто лишенные обычных детских радостей девчонки и мальчишки продолжают учить в школе немецкий язык, который они должны были бы возненавидеть… «Вир бауен Моторен, Вир бауен Тракторен…»
Как-то под вечер, когда сквозь широкие школьные окна (госпиталь занимал половину школьного здания, занятия же велись во второй половине), когда сквозь окна просочились синие сумерки, ему вдруг показалось, что перед ним стоит его младшая сестренка и что это ее прохладная маленькая ладонь опустилась на его горячий под бинтами лоб.
– О, Ханналора, – сказал он с нежностью и, с трудом подняв непослушную руку, накрыл ею пугливые, хрупкие пальцы. – Ви коммст ду денн хиерхер? Как ты сюда попала?
Маленькая ладошка на мгновенье замерла, затем стремительно вырвалась из-под его руки, и сердитый Варенькин голос произнес, удаляясь, в растерянности: «Никакая я не Ханна и никакая не Лора… Вот еще!»
А потом городок, где была школа-госпиталь, захватили немецкие войска, и Дитер уже никогда не видел больше Галину Наумовну и Вареньку.
Советских раненых, даже тех, кто лежал неподвижно, – загипсованных, вскоре погрузили в большие, крытые автофургоны и куда-то вывезли, а освободившиеся палаты немедленно заполнились ранеными немецкими солдатами. В тот же день к Дитеру подошел сурового вида обер-лейтенант с нашивками войск СД и велел ему никогда и никому не рассказывать о том, что его лечили советские врачи.
Никогда и никому!.."
"– Германских пленных русские немедленно убивают, а раненых – тем более, – строго внушал ему обер-лейтенант. – У них и для своих-то солдат не хватает медикаментов, не то что для наших… То, что произошло с тобой, – просто редкое исключение. Запомни: русские тотчас уничтожают немецких пленных!
Дитера вскоре увезли на дальнейшее лечение в Фатерланд, но домой он вернулся только летом нынешнего года.
Пока он валялся в госпиталях, его старшая сестра вышла замуж за какого-то инвалида и переехала в Данциг, а мать и младшая сестра по-прежнему занимают в усадьбе половину небольшого работного домика. Врачи пока запретили Дитеру заниматься тяжелым трудом, и хозяин поместья определил его временно в конюшню, к лошадям, через которых он и познакомился и даже в какой-то мере подружился с Михелем.
