14 ноября
Вторник
Сегодня в доме Гельба снова что-то наподобие траура – забирают в армию Генриха. Не помогла и недавняя поездка старого Гельба в магистрат – последняя отсрочка, что была дана Генриху, оказалась очень недолгой – чуть больше месяца.
Заплаканная, с распухшим, красным носом Гельбиха понуро снует между домом и погребом, носит какие-то баночки, свертки, – снаряжает сынка в опасный путь. И у самого Гельба сегодня нос краснее, чем обычно, он словно бы еще больше постарел, сгорбился. Хмурая Анхен то и дело выскакивает на крыльцо, яростно раздувает духовой утюг, видно, что-то гладит для брата.
Провожают Генриха все трое. Собираясь утром на работу, я вижу из окна, как они гуськом выходят за калитку. Фрау Гельб, помешкав, пропускает сына вперед, мелко крестит дрожащей рукой его спину. А тот в этот момент говорит что-то отцу, после чего передает ему чемоданчик и в несколько прыжков взлетает на наше крыльцо.
– Пришел сказать вам «до свидания», – возбужденно произносит новоиспеченный солдат Вермахта и поочередно протягивает каждому руку.
– Ух ты, какой Аника-воин! – добродушно-насмешливо говорит Леонид и с жалостью смотрит на тонкую мальчишескую шею Генриха и на его оттопыренные, по-детски розовые уши, которые особенно выделяются сейчас, после стрижки под «нуль». – Ну, теперь держись, Красная армия, такое мощное пополнение к Гитлеру топает!.. Только, смотрите, не напустите там в штанишки, когда услышите гром русских «катюш».
– Что он сказал? – Генрих смотрит на меня, и улыбка на его лице постепенно гаснет.
– Леонард желает тебе доброго пути, – сдержанно говорю я. – Чтобы ты остался живой и поскорей возвратился к отцу и матери."
"Мне почему-то очень жаль Генриха, жаль, если погибнет настоящий талант, и я сердита на Лешку за его неуместные грубость и насмешку. Нельзя же так. Все-таки Генрих не из тех сопленосых, бесноватых деревенских «гитлерюгендов», которые еще сравнительно недавно, завидя нас, русских, потрясали глумливо кулаками и орали во всю глотку: «Дейтчланд, Дейтчланд – юбералле»[39].
– Нет, Леонард не это сказал! – с мальчишеской упрямостью произносит Генрих, и губы его жалко и зло кривятся. – Я знаю, «катюша» – это страшная русская пушка. Он, Леонард, думает, что я рвусь защищать Гитлера, но испугаюсь «катюши». А я… Я не трус! Я знаю теперь, что Гитлер – сволочь, но мне жаль мою Германию…
Губы парня вздрагивают, он вот-вот заплачет.
Лешка наконец понял, что обидел его.
