Однако Сенька, ловко увертываясь от палки, сумел-таки настырно проскочить на грядки. Тогда я, рассвирепев от его неповиновения и от собственной оплошности, не раздумывая, вскочила верхом на спину борова, ухватилась руками за мягкие, теплые уши.
Что тут было! Обезумевшее от страха животное огласило пронзительным воплем всю округу, выскочив на дорогу, стремглав понеслось к дому. Не в силах соскочить с кабаньей спины, словно бы охваченная каким-то странным оцепенением, я с ужасом видела, как Сенька держал курс прямо на помои.
Мгновенье, и одно из ведер взлетело от мощного удара пятачка вверх, а на маме и на ее собеседнице гроздьями, будто причудливые серьги, повисли лоснящиеся от сала макароны, с волос и с платьев стекали ошлепья каши, горохового супа, размокшего хлеба.
Сенька, не переставая истошно визжать, с ходу пронесся к воротам, а я, наконец-то шлепнувшись, как куль, на землю, тут же вскочила, спасаясь от справедливого маминого возмездия, прихрамывая, стремглав побежала прятаться на задворки.
И все это происходило под громовой хохот собравшихся возле шлагбаума красноармейцев, под дружный смех девчонок и мальчишек, моих товарищей по лапте.
Господи, как же я потом стыдилась показываться на улице! Особенно стеснялась и избегала военных. Ведь уже была довольно большая девица, и кое-то из красноармейцев даже оказывал мне явные знаки внимания. Мне долго-долго казалось, что любой из них, завидя меня, невольно улыбается – вспоминает тот злосчастный вечер.
Ну а какие были у меня игры? В дошкольные годы девчоночьих – почти никаких. Я росла преимущественно в мальчишеском обществе – имела трех братьев, кроме того, в доме постоянно толклись их друзья и приятели. Естественно, что и жила я их интересами, часто была у них на побегушках, выполняла разные мелкие поручения. Помню, как не раз, дрожа от страха, стояла в душные, заполненные сверчковой трескотней августовские вечера «на шухере» у ограды соседского сада, напряженно следила, не вспыхнет ли свет в окнах темного дома, не проснется ли, почуяв что-то неладное, старая его хозяйка, которая обычно отправлялась на покой еще засветло, «с петухами».
В этом доме тихо доживала свой век одинокая старуха, по национальности немка, а по прозвищу Мельничиха. Когда-то ее муж был владельцем небольшой, стоявшей на нашей речке мельницы, что обслуживала все окрестные деревни. Мельницы этой мне не довелось видеть, она уже давно исчезла.
