Надену опять свой красный берет и все равно пойду.
14 октября
Суббота
Боже, какое несчастье. Какая страшная, нелепая потеря. Умер Павел Аристархович. Это случилось в ночь на среду (а ведь в воскресенье они с Юрой, как обычно, были у нас), – просто лег спать и не проснулся. Заподозрив неладное, Юра утром побежал к нам, но дом оказался закрыт – все, в том числе и Нина, уже были на работе. Тогда он направился в участок. Вахман послал в сторожку полицая, который подтвердил, что смотритель кладбища действительно мертв.
Сообщили в городской магистрат, а оттуда – в Данциг, в какое-то русское эмигрантское общество, что занимается вопросами попечительства и опеки. В тот же день вечером прибыли из Данцига две деловые дамы, которые и приняли на себя все печальные хлопоты.
Занятые с утра до вечера проклятой работой, мы и не подозревали о несчастье в кладбищенской сторожке. Юра прибежал к нам накануне похорон, в четверг вечером, и мы трое – мама, Сима и я, оглушенные печальным известием, незамедлительно отправились к Шмидту.
Я сказала:
– Завтра хоронят нашего русского друга, и мы все должны проводить его в последний путь. – Слово «должны» я выделила. – Понимаете, мы должны!
Видно, было что-то в наших лицах такое, что на этот раз Шмидт не стал чинить нам препятствий.
– Хорошо. Отпускаю всех, – кисло поморщившись, сказал он. – Вообще-то, могли бы поработать до обеда, ведь похороны, надеюсь, не с самого утра… – Но тут же махнул рукой. – Ладно. Идите. Отработаете этот день в свободное от окопов воскресенье.
Павел Аристархович. Он почти не изменился. Лежал торжественно-строгий, в своем обычном воскресном, черном костюме, в котором приходил к нам на протяжении двух с половиной лет. Воротник белой, туго накрахмаленной рубашки с неизменным галстуком-бабочкой, подпирал гладко выбритый, с синеватым оттенком подбородок. Я смотрела на его застывшее, с опоясывающей высокий белый лоб узкой бумажной полоской лицо, на сложенные на груди восковые пальцы рук, в которые была вложена миниатюрная иконка Божьей Матери, и не могла принять эту смерть, всеми своими силами отвергала ее, не могла поверить в то, что нашего милого, доброго «бывшего соотечественника» (в первые месяцы нашего с ним знакомства сочетание этих слов часто произносилось нами с явным оттенком снисходительности и пренебрежения, а затем – с неизменным уважением), не могла поверить, что нашего благородного «бывшего» уже нет с нами и никогда, никогда больше не будет.
