Я тоже принялась размышлять о своих возможностях, решила предложить своим откладывать в течение недели что-то из продуктов в Н. З.
Вечером, когда пришел Джон, я не вытерпела, рассказала ему о прошлой встрече с русскими пленными и о сегодняшней записке, о нашем заочном примирении с незнакомым одесситом. Джон слушал молча, потом серьезно сказал, глядя на меня:
– Вообще-то, если хочешь знать, тот парень – порядочная свинья… Как он мог так оскорбить незнакомых ему людей, тем более что эти люди пришли к нему с добром.
Я возмутилась: «Никакой он не свинья! Я же сказала тебе – однажды его крепко подвела какая-то русская девчонка, вот он и ополчился на всех»."
"– Все равно он поступил по-свински, этот парень, – упрямо стоял на своем Джон. – В конце концов, мог бы сдержаться, а не выпендриваться перед незнакомыми людьми.
Пару раз забегал в кухню Ханс, с любопытством косился на Джона. Вдруг спросил: «Почему вы оба русские, а говорите по-немецки?» (Джонни вчера и сегодня был в Степановом пиджаке с «ОСТом»).
Джон, переглянувшись со мной, поманил к себе Ханса, шутливо щелкнул его по носу: «Понимаешь, парень, и я, и Вера просто горим желанием в совершенстве обучиться немецкому языку, вот потому и тренируемся часто. Но и русскую речь не забываем. Хочешь, я скажу тебе сейчас кое-что по-русски? – И он принялся бойко перечислять набор русских фраз, смешно коверкая слова, которым, видимо, обучился у Степановых мальчишек или еще у кого другого. – Драстуй… Досвиданя… Как живьешь… Карашо… Кочешь кушат… Иди к черту… Дай прикурьить… Не твое дело…»
Джон пробыл у нас недолго.
Хельмут, выпуская его из-под замка, каждый раз предупреждает, чтобы он не засиживался, – видимо, все-таки боится внезапной проверки. Ну а Джонни не хочет его подводить. Был он сегодня какой-то необычно сдержанный, даже гордый. Только, прощаясь на пороге кухни, произнес с прежними теплыми нотками в голосе:
– И все-таки ты еще нездорова – очень бледная. Я посоветовал бы тебе не ходить хотя бы до среды на работу, а лучше хорошенько вылежаться.
И тем более не спешить на эти проклятые окопы. Сейчас такая знобкая погода, ты можешь простудиться еще больше.
Когда Джон ушел, я подошла к висящему на стене зеркалу. И правда, очень бледна. Под глазами – темные тени. И голова еще побаливает, и вроде бы опять стало познабливать… Конечно, я еще совсем-совсем нездорова, но разве Адольф-второй позволит мне остаться дома хотя бы еще на пару деньков? Вряд ли.
А на окопы я теперь все равно пойду.
