От его взгляда мне тоже почему-то стало очень – просто стало ужасно жалко себя; с тревогой подумалось: что же это такое? – наши все не идут и не идут, с того дня, когда «Жук» с Молкерая сказал, что осталось ждать совсем немного – не больше двух недель, – с того дня прошло уже четыре недели – целых 30 дней, и вдруг я действительно умру и никогда, никогда, никогда не увижу больше свою Россию… От этой жуткой мысли у меня опять внезапно засвербило в глазах, и я тут же, отвернув голову к стене, немножко неслышно поплакала.
Каждую минуту в комнату мог войти кто-то из посторонних, мог заглянуть снова тот же Шмидт или Линда, и Джонни нехотя ушел, пообещав, что завтра же утром, то есть сегодня, он пришлет с лекарствами кого-либо из мальчишек: недавно в их лагере болел простудой новенький англик по имени Джордж, и у него, кажется, что-то осталось."
"Действительно, утром, ни свет ни заря, прибежали Степановы Толька с Генкой с двумя видами облаток, после которых я будто и впрямь почувствовала себя здоровой.
Джонни сообщил очередные новости: вчера советские войска вступили в Чехословакию, а англичане принялись вдруг оккупировать Грецию.
Мне с досадой подумалось: на кой черт сдалась им сейчас эта Греция?! Лучше бы громили побыстрей с западной стороны Германию. А то – так все долго тянется, так все нетерпимо медленно происходит. Действительно, можно сто раз умереть и не дождаться.
Ну, что еще? Ах да… Получила на днях третье по счету письмо от Роберта. Пишет в основном все то же – о любви, о верности, о своей надежде на грядущий близкий «гроззе таг».
Пока еще не ответила ему, да, по правде, не знаю, что и отвечать. Однообразие чрезмерно пылких строк начинает утомлять, и невольно думается – а не только ли это слова, слова, слова?..
Однако пора мне и в самом деле подниматься с постели и начать что-то соображать к обеду. Вон идут уже Нинка с Хансом и Паулем. Сейчас засядем все вместе чистить картошку, сварганим отличный супешник из Гельбовой тушенки.
То же воскресенье
10 часов вечера
Неожиданное, очень приятное известие.
Вернулись наши с окопов где-то около пяти часов, и с ними – Вера. Была она очень оживленная, разрумянившаяся, красивая. От нее так и веяло свежестью осенних ветров, здоровьем.
– Фу, какая ты дохлая, зеленая, – протянула сочувственно Вера и вдруг загадочно подмигнула мне. – Сейчас я тебя вдохновлю – мигом поправишься! Счас…
Достав из кармана пальто какой-то клочок бумаги, Вера протянула его мне: «На. Читай! Тебе адресовано.
