– Мог бы зайти. Такой день все-таки…
Джон пожал плечами – даже без света было видно, как он покраснел, – беспомощно вздохнул: «Не знаю. Наверное… Наверное, боялся».
– Ну, знаешь… На тебя это совсем не похоже.
Обстановку разрядила мама, вовремя крикнувшая через две двери, чтобы мы сейчас же шли ужинать, иначе они там все съедят и мы останемся «несолоно хлебавши».
В кухне, словно бы в давние пещерные времена, чадила, потрескивая, лучина. От колеблющегося красноватого пламени тени на стенах от сидящих за столом людей шевелились, будто живые.
Аромат вареного теста (на ужин была домашняя лапша, которую мама с Симой громко переименовали в «спагетти по-итальянски») смешивался с горьковатым запахом дыма.
Джонни отказался от самозваных «спагетти», ел только груши. Нынче растущая возле нашего крыльца старая груша принесла щедрый урожай. Вчера Миша с Леонидом по приказанию Шмидта отнесли в панский дом две большие «с верхом» корзины отборных груш, а остальными, еще висящими на ветках плодами старая фрау милостиво разрешила пользоваться нам.
Разговор опять шел о событиях на фронтах. Джонни высказал предположение, что, вероятно, советское руководство задалось целью покончить с фашистской Германией еще до наступления зимы. Ведь неспроста фрицы роют уже у себя окопы.
Внезапно вспыхнула под потолком лампочка (наконец-то взбалмошный Шмидт одумался). Яркий свет на мгновенье ослепил глаза, заставил всех зажмуриться. Нинка, выскочив с радостным визгом из-за стола, дунула на лучину.
Мигнув, пламя нехотя погасло, но молочно-голубой дымок еще долго вился над обгорелой, хрупкой, мерцающей красными искорками щепой.
Джонни, извинившись, поднялся из-за стола. Пора. Миша с Юзефом напихали ему во все карманы груш, а Лешка, выглянув на дорогу, дал знак – все спокойно. В коридоре, прощаясь, Джон, словно бы внезапно вспомнив, спросил у меня:
– Да… Хотел узнать… Ты получила что-нибудь от Роберта?
– Нет. Пока нет.
По-моему, он обрадовался, но тут же спохватился, состроив соответствующую мину, принялся говорить какие-то утешительные слова: «Знаешь, я тоже пока ничего не получил.
Но ты не огорчайся: если он угодил в какой-то лагерь – писать оттуда очень сложно, даже невозможно».
Надо же. Вздумал успокаивать. А я и не огорчаюсь. Еще чего! Хотя, если уж совсем-совсем по-честному, гордость моя, конечно, задета. Прошло три месяца, а от пылкого влюбленного ирландца – ни строчки.
