Вера, чумазая, в рваном, грязном халате (она снова за что-то в немилости у своей «колдовки» – трудится на «черном дворе»), готовила корм свиньям. Я помахала перед ее носом конвертом: «Пляши! За такое письмо ты должна сбацать сразу и „Барыню“, и „Цыганочку“»."
"Вера с загоревшимися глазами с готовностью отбросила в сторону ведра и лопату, вытерла руки полой халата, поправила платок, подбоченилась и «выдала» мне по всем правилам – с «дробушками» и с поклонами – «Барыню». Потом, приняв соответствующую позу – раскинув руки и мелко дрожа плечами, – прошлась по двору павой, подняв наподобие цыганской юбки край своего драного халата и взбрыкивая то одной, то другой ногой, закружилась на месте под припевки: «Эх, раз, еще раз, еще много, много раз…» Под конец изогнулась в изящном реверансе.
Слегка запыхавшаяся, подошла ко мне: «От кого?»
– От Феди. От летчика… Какое письмо, Верка! Ты извини, я прочла его, ведь на конверте – мой адрес.
Вера читала молча. Лицо ее горело.
– Если эта ведьма завтра не отпустит меня – я сбегу.
Совсем! Сейчас так и скажу ей! – объявила она и, скинув с плеч халат, решительно направилась в дом. – Ты подожди меня здесь. Не уходи. Я сейчас…
Она действительно вскоре вернулась, лицо ее сияло. «Ведьма» отпустила ее, но вовсе не оттого, что испугалась Веркиных угроз, а просто потому, что ей надо было переслать какой-то пакет для своих городских знакомых, и она даже специально намеревалась отправить Веру в Мариенвердер. Напялив снова свой халат, веселая Вера продолжила уборку, а я, втайне завидуя ей, отправилась восвояси обратно.
Сегодня Вера обещала сразу с поезда зайти к нам, поделиться своими впечатлениями от встречи со штурманом-авиатором, но почему-то опять так и не явилась. Я напрасно в досаде прождала ее, не пошла даже к итальянцам, на день рождения Кончитты, хотя меня усиленно приглашали туда, и Джованни трижды прибегал за мной (Сима с Ниной и Миша были там).
Вообще, этот день, хотя и было у нас много народу, пролетел как-то бестолково и незаметно.
А вечером… вечером опять напала тоска. Сдавила железными клещами сердце, встала колючим комом в горле, и снова невыносимо захотелось плакать, но на этот раз не легкими, светлыми слезами, а тяжелым, опустошающим душу рыданием. Однако даже поплакать не удалось – невидимые слезы высыхали где-то на пути к глазам. Серой, глухой тенью заползало в душу отчаяние, и вновь стало казаться, что не дождемся, не перенесем, не выдержим.
