Попробуешь сбежать от работы или снова начнёшь смущать умы людей — отправишься на стену с дубиной в руках. А там Бездушные быстро проверят крепость твоей веры. Понял меня, сын неразумный?
— П-понял, отче, — пролепетал Дурносвистов.
— То-то же, — удовлетворённо кивнул священник. — Каждое утро — молитва со мной, каждый день — честный труд в лазарете, каждый вечер — покаянные размышления о том, как дошёл до жизни такой. И никаких проповедей, пока я лично не решу, что ты готов.
Макарий ухватил Варфоломея за шиворот и потащил в сторону часовни.
Обведя взглядом собравшихся, я добавил:
— А тем, кто искренне верит и хочет помочь — милости прошу к отцу Макарию на настоящую службу. Молитесь за нас, поддерживайте раненых, помогайте в лазарете. Бог помогает тем, кто сам действует. И помните — враг коварен. Он бьёт не только когтями и клыками, но и пытается отравить наши души сомнениями и раздором. Будьте бдительны.
Толпа начала расходиться, пытаясь осмыслить произошедшее."
"Кощей сделал ход.
Тонкий, умный, опасный. Не прямая атака, а попытка разрушить нас изнутри. И он почти преуспел.
Я догнал их двоих уже у входа в часовню:
— Отец Макарий, дайте нам минуту.
Священник вопросительно посмотрел на меня, но отпустил ворот Варфоломея и скрылся внутри. Проповедник стоял передо мной совершенно раздавленный — плечи опущены, взгляд потухший, всё тело словно обмякло.
Я неодобрительно глянул на него и снова призвал Императорскую волю, но на этот раз мягче, целенаправленнее:
— Слушай волю мою, Иннокентий, — использовал я его настоящее имя, заставив вздрогнуть.
— Каждый раз, увидев страдания других, ты вспомнишь, как сам их умножал, и сделаешь всё возможное, чтобы эти страдания облегчить. Но если попытаешься вновь злоупотребить верой — ты будешь чувствовать тошноту от собственных слов, когда станешь оправдывать жестокость. Твой голос будет срываться, когда попытаешься сеять раздор между людьми. И когда захочешь собрать толпу против кого-то — вспомнишь, как сам стоял перед такой толпой, и душа твоя задрожит от стыда.
Императорская воля вплелась в его сознание тонкими серебристыми нитями. Иннокентий дёрнулся, его глаза расширились:
— Что… что вы со мной сделали? — прохрипел он, хватаясь за голову. — Я чувствую… что-то внутри…
— Дал тебе то, чего не хватало — совесть, — ответил я. — Настоящую, а не показную. Теперь иди с отцом Макарием.
Дурносвистов попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.
