— Ты хоть понимаешь, что вокруг тебя происходит?
— Кажется, начинаю понимать. Но полной уверенности нет. И главное, нет никаких доказательств.
— Это… политика?
Усмехается криво.
— Скорее экономика. И хватит. Не за тем я сюда ехал. Сбежал через окно в сортире, как заяц петлял, чтобы от погони уйти и все такое прочее…
— Правда что ли через окно?..
— Ага. Лучше ничего не придумал. Я ведь, черт побери, не Джеймс Бонд, а просто чиновник. В очках вон…
Сдергивает их с носа и с отвращением осматривает. Как у любого человека, который давно и постоянно носит очки — на переносице привычные отметины.
Массирует их, зажмурив глаза.
— Почему не сделаешь себе линзы?
— Я в очках интеллигентом выгляжу.
Смеюсь.
— А на самом деле?
— На самом деле хам, наглец и потомственный гегемон. Папа на заводе всю жизнь проработал. Токарем. А мама — в милиции. Участковым. Боялись ее все, как черт ладана.
— И ты?
— И я.
Опять смеется. И даже как-то светлеет от этих воспоминаний.
— Они живы?
— Что? Да. Оба уже на пенсии, но держатся молодцом.
Купил им дом хороший на Волге. Так они оттуда и не вылезают. У отца там пасека, куры свои, корова. У мамы огород, парники. Мясо не покупают. Отец летом прикармливает кабанчиков — посеял на просеке траву всякую, которую они любят, какую-то еще жрачку им готовит и возит. Они привыкают в определенное время туда приходить. А ближе к зиме мама берет в руки карабин… И все. Холодильник промышленный полон. До следующей осени как раз хватает. Очень гордятся тем, что живут на полном самообеспечении.
В магазин только за хлебом ходят и за сахаром.
— А за водочкой?
Грозит пальцем.
— А самогон на что?
Смеюсь, а потом грустнею. Мои-то родители умерли уже давно. Ушли друг за другом. Сначала мама прибралась. А папа — вроде и здоровый был мужик, — сразу после этого хиреть начал. Через два года и его не стало… Так что нет у моего Даньки дедушки и бабушки. То есть — вот они, имеются. И ему с ними, наверно, в этом доме над Волгой летом было бы очень хорошо… От этих мыслей как-то размякаю.
Сашка, сволочь, тут же чувствует это, снова подступает ближе, обнимает, притягивая к себе…
Его губы находят мои, руки гладят спину, а потом и налитую молоком грудь. Тут же чувствую, как ткань вокруг сосков начинает намокать, и дико смущаюсь. Отстраняется и смотрит с любопытством, продолжая водить большими пальцами по напрягшимся соскам, которые явственно проступают через хлопок блузки и тонкое кружево лифчика.
— Что это? Молоко?
— Да.
Принюхивается.
