В историю с больницей она после такого амбре не поверит. Разве что я скажу, что на меня цистерну с медицинском спиртом опрокинули.
Лучше останусь в этой футболке. И надену, пожалуй, только сапоги. И то не сейчас, а то в сапогах и футболке на голое тело к завтраку…
Сбегала в ванную комнату, почистила еще раз зубы пальцем, смыла вчерашний макияж, которого и так мало осталось.
На голове — взрыв на макаронной фабрике. Питерская влажность дает о себе знать.
Кошмар.
Даже несмотря на ламинирование, кончики снова вьются.
Еще не так сильно, как раньше, но я-то знаю, что от них ждать. Это только начало.
Что ж. Надо идти. Больше прятаться невозможно.
Выхожу на кухню, где уже сидит Юля.
— Лея! Костя сказал, что ты осталась у нас, но я не поверила! Вы так поздно вернулись вчера? Что сказал врач?
Врач.
Так, что же он мог сказать?
— Все хорошо, — сдержанно отвечаю. — Пришлось врача, конечно, подождать, вот мы и задержались, но зато твоего отца обследовали вдоль и поперек.
Кстати, обследоваться Платону по-настоящему не помешает тоже.
Только как его заставить пройти обследование?
Натыкаюсь на внимательный взгляд Кости. «Вдоль и поперек, говоришь?» Как мне теперь объяснить, что это не то, что он подумал?
Да никак.
— Кофе? — наконец, оживает Костя.
— Воды, если можно, — говорю, с трудом ворочая сухим языком.
Осушаю стакан воды и жизнь немного налаживается.
— Ну вот… Вернулись мы поздно, так что Платон мне свою футболку одолжил для сна, а то моя одежда не очень для этого подходила.
— Слава богу, что все хорошо, — зевает Юля. — Радик говорит, что папа чуть не утонул вчера! Он ему запретил заниматься неделю, а то и больше. Знаешь, папа из этого спортклуба прямо не вылезает. Как на работу туда ходит. А ему, похоже, нельзя перенапрягаться. Все-таки возраст.
— Твой отец не такой старый, Юль. Он у тебя еще хоть куда.
И снова натыкаюсь на очень внимательный взгляд Кости. Мне бы перестать болтать! Может, я еще не отрезвела до конца?
— Знаешь, мне было бы в разы спокойнее, если бы у него кто-то был… — продолжает Юля.
— А то живет один, как сыч. Всё работа да работа, а иногда командировки. Но что я могу? Отец говорит, что ему никто не нужен и что ему хватит нас с Костей и Егором. Но если мы вдруг съедем?
Завтрак, как говорится, перестает быть томным. Одиночества Платон боится, как огня. Мне это мама говорила еще в тот день, когда мы от Дмитриевых в день приезда уезжали.
