Ооох! Глеб! Какой ужас! Это все переживания, нервы! Это все… наверно, из-за Оли! Как же твоя мама чувствительна к тому, что ее оскорбляют и унижают! Как же скучает по Теодорчику, ее маленькому…"
"– Хватит! – гаркнул Ланской, когда понял, что еще немного, и Божена перейдет все мыслимые и немыслимые границы.
Хотя, если уж так посудить, уже это сделала. Но он не собирался позволять этой малознакомой женщине трепать в таком ключе имя Оли.
– Спасибо, что ты приехала, но в твоем присутствии нет никакой необходимости, – буркнул Ланской, и когда на лице Божены, на котором еще не высохли дорожки слез, появилось обиженное выражение, мысленно выругался.
Если уж на то пошло, эта женщина не была виновата в том, что Римма Феликсовна придумала себе историю, в которой хэппи-энд состоял в том, что Ланской женился на Божене. Да и сам он хорош – вместо того, чтобы четко очертить границы, позволял себе то, чего бы никогда не простил Оле. Впрочем, с этим нужно было завязывать здесь и сейчас.
– В твоем присутствии и здесь, и где бы то ни было, нет никакой необходимости.
Маму выпишут, и я буду сам за ней присматривать. Сейчас ей не до гостей. И – уж тем более – не до пустырников. Надеюсь, повторять дважды не придется.
Он окинул Божену быстрым взглядом и, пока та открывала и закрывала рот, видимо, подыскивая слова, развернулся и ушел. Говорить Ланскому с нею больше было не о чем.
И незачем.
* * *Первым в сознание ворвался тонкий писк. Раздражающе прерывающийся звук. Под закрытыми тяжелыми веками что-то перемигивалось, било по глазам, заставляя пульсировать виски…
Первая попытка открыть глаза – сущая мука.
Казалось, собственные веки не подчинялись ей, точно были сделаны из чугуна или превратились в два булыжника…
Где она?.. Так трудно понять. Который сейчас час, какой день недели?..
Сознание шевелилось медленно и неохотно, как закостеневшее древнее существо, внезапно разбуженное и уже забывшее, что значит быть подвижным… живым.
Она жива! Римма шире распахнула глаза, обвела взглядом незнакомое темное помещение и наконец осознала: она в больнице.
С губ сорвался судорожный выдох, где-то в области сердца резко потяжелело. Вспомнилось все, что предшествовало ее попаданию сюда. Стало так больно, так отчаянно горько… и зачем только она вообще выжила? Какой смысл в этой несчастной жизни, где собственный сын кричит на нее так остервенело, так зло, словно практически ее ненавидит?..
Ее сын… ее Глеб. Губы задрожали, пересохшие глаза увлажнились от подступающих слез.
