Умереть, понимаешь? А я… мне даже… я даже… уже не смог бы попросить прощения."
"Да, я понимала. Как бы ни злилась на все, что на меня вылилось, на то, как со мной поступали – действительно понимала. Что может быть страшнее, чем невозможность забрать назад жестокие слова, сказанные родному человеку? Что может быть ужаснее, чем дальнейшая жизнь с чувством вины за то, что ваше последнее общение было… вот таким?..
– Как она сейчас?
– Стабильно.
Больше говорить, казалось, было и не о чем. Но то, как Глеб сжимал мою руку, нервно вздрагивая каждый раз, как что-то нарушало тишину больницы, говорило обо всем, что он чувствовал, куда больше обычных фраз.
Резкий перестук каблуков, раздавшийся внезапно в пустом коридоре, такой оглушительный и неуместный здесь и сейчас, заставил вздрогнуть и недоуменно вскинуть голову не только Глеба, но и меня.
Сердце мигом покрылось коркой льда, холод пробежался по позвоночнику, охватил все существо… А внутри что-то мерзко, мучительно засосало, порождая чувство, будто меня предали.
Или же внезапно отрезвили.
Не замечая ничего вокруг, утирая слезы с фарфорово-розовых щек, к нам спешила Божена. Точнее – спешила она, конечно, к Глебу.
– Ах, дорогой, какой ужас! – всхлипнула она, падая прямиком в объятия моего мужа.
Его рука, сжимавшая мою, тут же разжалась, заставляя почувствовать себя отрезанным ломтем. Такой до отвращения лишней… и бесконечно, ненавистно глупой.
Не говоря ни слова, я поднялась со скамьи и пошла прочь.
* * *– Оля! – выкрикнул Ланской в спину уходящей жены.
Ссадил с себя Божену, один черт знает каким образом оказавшуюся здесь. Она ойкнула, едва не свалившись со скамьи, но Глебу было плевать.
Он бросился за Ольгой, догнал ее, когда она уже покинула коридор и устремилась к лестнице. Когда развернул лицом к себе, вдруг получил… звонкую оплеуху.
– Не смей меня хватать! – прошипела жена.
Размахнулась и влепила еще одну пощечину, от которой правая сторона лица запылала. Глаза Оли метали молнии, а вид был такой, что казалось – дай ей оружие, она прицелится Ланскому в лоб и, не думая, спустит курок.
– Иди к своей «дорогой»! А меня оставь!
– Я не знал, что она приедет! Я ее не звал! – попытался оправдаться Глеб, гадая, откуда Божена вообще могла узнать про Римму Феликсовну, и – главное – о том, в какую больницу она попала.
– И что? Разве это что-то меняет? Твоя драгоценная Божена будет рядом так или иначе. Так что избавь меня от этих театральных действ. Они уже набили оскомину.
