У нас действительно родилась самая прекрасная девочка на свете.
Мы назвали ее Надеждой.
* * *"
"– Рудик! Знаешь, о чем я тут недавно подумала?..
– О чем, моя дорогая?
Произнеся это, он тихо подошел сзади, мягко взял ее руку в свою и поцеловал ладонь. По коже Риммы Феликсовны мигом побежали мурашки, а на душе стало непередаваемо тепло: такая незначительная, и, казалось, почти невесомая ласка, а сколько же в ней было внимания и нежности!
И в этом был весь Рудольф. По-старомодному галантный, но при этом – открытый всему новому…
Ей нравилось, как он ухаживал за ней.
Даже теперь, спустя вот уже несколько лет после свадьбы. Нравилось, как внимательно он слушал ее. Даже если она говорила что-то совсем неважное, а то и вовсе – сущую ерунду. Римма Феликсовна с замиранием сердца думала о том, что еще никогда в жизни с ней подобного не было, даже в самой молодости. Если, конечно, не считать отца Глеба, но он для нее всегда стоял особняком ото всех мужчин. Его образ и сейчас был для нее свят, но в этом не было жизни, только воспоминания.
А с Рудиком… она чувствовала себя не просто живой – она напрочь забыла о своем уже совсем неюном возрасте.
– Твой приятель, Анатолий, из шахматного клуба… – произнесла как можно более равнодушно, – он ведь, кажется, давно уже овдовел?
Рука Рудика, все еще державшая ее руку, вмиг окаменела, но вскоре расслабилась. Он нахмурился, поинтересовался нарочито грозно:
– Мне стоит ревновать?
Римма Феликсовна замерла на секунду от удивления, но почти сразу же беззаботно рассмеялась.
– Конечно нет! Я просто подумала, он такой интересный мужчина, а моя сватья, Анна Николаевна, тоже уже давненько одна…
Римма Феликсовна не видела этого, но ясно почувствовала, как Рудик с улыбкой покачал головой на это ее заявление, а мгновение спустя опустился в соседнее с ней кресло.
– Ох, Римма, а ты не меняешься, – произнес он, но в словах его не было ни малейшего осуждения, лишь добродушное подначивание.
– То сына с женой все разводила-сводила, теперь за сватью принялась?
Щеки Риммы Феликсовны невольно вспыхнули алым. Вспомнилось все то дурное, что наделала, вмешавшись в семью Глеба и Оли – собственно, она никогда этого и не забывала, просто научилась как-то сосуществовать со своим прошлым, которое все равно никак не могла исправить. Все, что было теперь в ее силах – это доказывать всем, и себе самой тоже, что прежних ошибок больше не повторит.
