От нее тоже амнистии ввиду Савкиной уникальности не вышло. Да тренировки наши, теперь уже трижды в день.
Ну или как получится.
Вон, в конюшне с граблями тоже приседать можно, а в коровнике — отжиматься.
Савке тренировки не нравились.
Пожалуй, даже больше, чем службы в храме и уроки Закона Божия вместе взятые.
Что поделать, был Савка изрядно леноват и избалован прежней беззаботной жизнью. И если поначалу им двигал страх за шкуру, то постепенно страх отступил, сменившись какой-то детской уверенностью, что теперь его никто не тронет.
И потому надобности нет тренироваться.
Тяжко это.
Больно.
И время свободное, которого и так немного, забирает. А ещё и сон. И вообще…
Нет, бегать я его все равно заставлял. И прыгать. Приседать, отжиматься. Только ощущал, как с каждым днём нарастает Савкино недовольство.
Сегодня он пыхтел и злился. И даже попытался вытолкнуть меня с моим зудением, да не вышло. А теперь вот отжимался, бормоча подслушанные нехорошие слова.
— Это затишье, — я честно пытался донести до Савки мысль, — вечно не продлится.
Да, пока твои неприятели попритихли, потому что не знают, чего от тебя ждать, но долго это не продлится. И надо использовать время с пользой. Потому что ещё неделя-другая и они позабудут, что ты будущий Охотник. Но не то, что ты безбожник.
— И что? — Савка бурчит, пыхтит и сглатывает слюни, которые протянулись от рта к пыльной земле. И в эту землю, как и в собственные слюни, ему случилось носом тыкаться.
Это тоже не понравилось.
— И ничего… Вон, заметил? Куда бы ты ни пошёл, рядом мелкий крутится.
— Фонарик, — Савка сразу сообразил, о ком речь, и скривился, задышал, поднимая тяжёлое тело от земли. Руки дрожали и по шее ползли капли пота. Сам Савка кривился, изо всех сил стараясь не разреветься. Но держал.
И ещё разок…
Вот так.
— Он ведь не из собственного любопытства.
Мелкого я заприметил ещё пару дней тому. Держался он в стороне, но как-то всякий раз неподалёку. Может, и раньше был, но Савкина престранная способность видеть без глаз развивалась постепенно.
И только теперь мы научились различать людей.
Черно-белый рисованный Савкин мир чем дальше, тем сложнее становился. Кому рассказать, сколько у серого цвета оттенков, не поверят в жизни. Хотя нам и рассказывать некому. Мы вот так просто любуемся.
Обживаемся.
И запоминаем.
Хотя бы пацанёнка, что присел у стеночки, надеясь, что за старой бочкой его не видна. И оттуда наблюдал за Савкиными мучениями.
— Его поставили за тобой следить.
