Вот пусть работают… а ты давай, зови этого… костоправа.
Перед врачом я всё же извинился.
Раньше бы и не подумал. А тут вот как-то… нет, не совесть. Может, понимание, что он хамства не заслуживает. И врач толковый. А процедура… неприятная. Хотя мне любое прикосновение теперь неприятно. Ну да фигня.
Потерплю.
Недолго уже осталось. Пару дел завершить, а там можно и помирать со спокойным сердцем.
Из лазарета нас выставили на следующий день после отъезда дознавателя. Зорянка явилась ещё до рассвета и, безбожно растолкав нас, сунула в руки Савке ком одежды, буркнув:
— Одевайся ужо.
— Так у меня есть, — робко пикнул Савка.
Одежда лежала на стульчике, аккуратно сложенная.
— Тое заберу. А то попортишь, не поглядишь, что новое же ж. На вас же ж горит, не напасёшься. Евдокия Путятична ночей не спит, изыскивает, где б кроху какую урвать, чтоб вам было…
Под незлое, скорее взбудораженные ее ворчание мы переоделись. Савка и волосы пригладил, заработав одобрительное:
— Во-во. Старайся. Чесаться надобно. Зубы чистить, а то повываливаются и будешь ходить беззубым.
Беззубого-то ни в один дом приличный не возьмут. Даже истопником.
Шла она неспешно, вцепившись в Савкину руку так, словно опасалась, что он вырвется и сбежит.
— А завтрак был? — спросил Савка.
— Завтрак? Не, не было. От сейчас мне и сподмогнешь. Тебя ж ныне в храм водить не велено. От же ж… Повыдумали. Дитё горькое от Господа отваживать. Хоть и Синод, а всё неправильно это. Какой от храма вред? Молиться надобно…
Тут мы с Ставкой преисполнились к Михаилу Ивановичу глубокой благодарности.
Не то, чтобы службы или нахождение в храме как-то на нас влияло, но сами службы, долгие и нудные выматывали. Ко всему в храме было душно, тесно, а заунывные песнопения вгоняли в дрёму. Спать мы не решались, крепко подозревая, что за такое наказание покрой не ограничится. Нет, я был не настолько наивен, чтобы надеяться, что нам дадут поспать. Или что этот запрет, наверняка облаченный в форму рекомендации, вовсе не будет иметь последствий.
Плевать.
Как-нибудь разберемся.
— А сам-то служил… служил сам… но у нашего батюшки голос-то получше будет. Он как поёт, так прям до нутров всё пробирает. Этот-то, синодник, конечне, старался, но как-то слабенько… нету у него голосу. Не дал Господь. Зато уж после-то… после… как благословил всех, так прямо полегшело. Прости, Господи, грехи мои тяжкие…
Она перекрестила себя, а потом, чуть поколебавшись, и меня.
— И все-то прониклися… вона, Антон Павлович и на колени упал.
