Плакал горько. Небось, каился. И ты покайся, душе враз полегшает.
Ну да, каяться нашему Антону Павловичу было в чём.
— Сильно плакал?
— А то… он же ж и неплохой человек, только слабый. Пьёт вона. Играет…"
"И проигрывается, потому что не бывает иначе. А где проигрыш, там и долги. Могли за долг потребовать шкуру приютского мальчишки? Могли… но кому это надобно?
Какой смысл?
У Зорянки спросить?
Я бы спросил, но…
Мы пришли.
Сперва в корпус, а затем и в столовую, которая располагалась в отдельном огромном, судя по гулкости и размытости стен, зале.
Может, бальном, может, ещё каком. Теперь тут стояли длиннющие столы и лавки под стать.
— От… — в голосе Зорянки почудилось сомнение. — Ты того… Тарелки надобно расставить. Не побьешь?
Ну да, Савка же слепой.
— Я постараюсь, — откликнулся он с готовностью.
— И смотри! Хлеб таскать не вздумай! Все посчитано!
Тарелки возвышались на краю стола темной громадою. Савка брал по несколько штук и расставлял. Дело несложное, но требующее определенной сосредоточенности.
Надо было не только путь найти меж столов, но и ставить по порядку. Хорошая тренировка вышла.
Возились мы довольно долго, но ничего не разбили, и уже это можно было считать удачей.
Завтрак…
Что сказать.
Хлеб. Жидковатая каша, размазанная по тарелке и чай. Сегодня даже с сахаром, правда, сладость такая, слабо уловимая, оттого и чувство, что чай этот просто разбавлен вчерашним, куда как раз, ввиду приезда высокого начальства, сахару и не пожалели.
Савкино место и прежде на краю было, но сегодня единственный сосед поспешно от нас отодвинулся, да ещё и перекрестился.
Так и повелось.
Нельзя сказать, чтоб Савка вовсе стал изгоем, в том, обыкновенном смысле. Задираться с ним желающих не было. Скорее уж его сторонились и относились с откровенной опаской, и разговаривали лишь тогда, когда иного выхода не было. Причем касалось это не только приютских. Наставники в большинстве своем тоже делали вид, будто Савки не существует. Разве что батюшка Афанасий — а от необходимости посещать Закон Божий нас никто не избавлял — взял за обыкновение рассказывать о муках, которые претерпевают души язычников и прочих нехороших личностей.
Причем фантазией батюшка обладал такою, что местами и меня пронимало, а взгляд его тяжёлый был устремлён на Ставку. И Савка от этого взгляда цепенел и проникался ужасом. Но не настолько, чтобы раскаяться и принять крест.
В общем, так и жили.
Учеба, которая и не учеба. Работа.
