Пальчики с черным траурным лаком вцепились в сумочку, а в глазах — растерянность. И сами глаза огромные…
Лёха говорил, что жена у него дура. Но красивая. И пусть завидуют.
Завидовали.
Но в гробу Лёха не из-за неё.
— А хорошо-то сделали, — шепчет кто-то. — Ишь, прям как живой.
— Повезло, — отвечают тоже шёпотом. — Вон, снизу, говорят, поколошматило, а сверху так и прилично, можно и в открытом хоронить…
Матушка Лёхина падает кулем, и мы растерянно переглядываемся. Эти похороны из числа первых. Потом, после, будут другие и много.
И я привыкну, насколько это возможно, а теперь вдруг ясно ощущаю собственную смертность.
И запах лилий.
Живые цветы — это красиво и современно, так говорила тётка из агентства. И цветов навезла без обману, грузовик. Белых-белых лилий. И белизна их лепестков перекликалась с неестественною же белизною Лёхиного напудренного лица.
А запах…
Я долго от него не мог избавиться. Потому и сжёг треклятый пиджак, хотя отвалил за него прилично…
— Савка, — голос этот доносится сквозь воронье карканье и речь, которую читает дядька Матвей.
Речь хорошая. Правильная. Про братство. Единство. И то, что мы отомстим.
Тогда это казалось важным.
— Савка, ты чего, Савка… ты…"
"Я выныриваю из памяти, чтобы увидеть перед собой не преисполненную вдохновения рожу Матвея, а Метелькину испуганную физию. И выдыхаю.
Живой.
Я живой.
Тут.
И там тоже. Но… почему мне теперь кажется, что Лёхино лицо было слеплено из лепестков лилий. Это ж чухня полная.
Бред.
— Нормально, — говорю Метельке, криво улыбаясь. — Видать, молоко порченое было.
— Ага. У меня тоже живот бурчит, — это простое объяснение разом успокаивает Метельку. А ещё он тянет меня за собой. — Тут это… Еремей ругаться пошёл. И еще сказал нам одежду сменить. Вот.
Метелька показал узелок.
Сменить?
Пожалуй, правильно.
Если приютскую изгваздаем, то по головке точно не погладят. Да и запах этот. Ненавижу лилии. Цветы красивые, но всё одно ненавижу.
Поэтому позволяю отвести себя к стене и даже на лавку присаживаюсь, смиряя дрожь в руках. А заодно и выпускаю тень. Скребётся, бедолажная, скулит.
И на радостях тень скачет, кружится по избе, суётся сперва в один, потом в другой угол. Лезет и к столу со свечами, но потом отступает, пятится и громко фыркает, показывая своё недовольство. Запах ладана ей явно не по вкусу.
Тень останавливается напротив полыньи и долго смотрит на неё.
Мы вместе смотрим.
