Края с одной стороны скукожились, потемнели, будто подсохли, а вот на потолке она переползла за проведенную мелом черту, стерев её.
— Тьфу, начадили, — Еремей чихнул и замахал рукой перед носом, разгоняя этот дым.
— Ей не нравится, — я не мог отвести от полыньи взгляда. — Она волнуется. И скоро закипит. И ещё граница поменялась. Там вот ссохлась, а туда поползла.
Я пальцем обвел очертания.
— Убрать, — Еремей шагнул к свечам и дунул на них. Рыженькие огоньки накренившись, но не погасли. А сам Еремей закашлялся.
Метелька подскочил к свечам и принялся давить огонечки пальцами, ловко и быстро, выказывая немалую сноровку.
— Эй, чего…
— Отвянь. А лучше помоги, — прострел Еремей, отирая рот ладонью.
— Но как же ж… это же ж…
— Кто идти собрался?
— Так… там… Сургат… — мужик махнул рукой, не находя слов. — У него, стало быть… спрашивай.
— В общем так, — Еремей огляделся. — Иди-ка, мил друг, к Сургату и сам спрашивай. А будет кобенится, скажи, что мы — не его потаскушки, чтоб туда-сюда бегать и капризы барские исполнять.
Или мы идём вот, как сказано, туда…
Еремей указал пальцем на полынью, которая, впитав остатки дыма, успокоилась почти.
— Или мы идём обратно и свои дела делаем. А он пусть сам Мозырю объясняет, отчего так вышло.
Мужик попятился, придерживаясь за стеночку.
Я же… полынья то и дело притягивала взгляд. И не только взгляд. Тянуло коснуться. Проверить, так ли она гладка, эта водянистая поверхность, которая почти как зеркало, только вот отражения нет.
А разве бывает, чтобы зеркало и без отражения?
Чтобы…
И теперь, когда дым от свечей растворился в черноте её, я ощущал ответное дуновение. И запах лилий. Запах чёртовых лилий, который тревожил воспоминания.
Надо же.
А ведь думал, что всё-то уже позади. Отставлено и оставлено.
Пережито.
Упрятано в такие глубины, из которых и при желании не вытащить. А оно вот… живое.
Кладбище.
Вороны орут, кружатся. И меня, того, в малиновом пиджаке, тянет запрокинуть голову, чтобы посмотреть на этих ворон, на что-нибудь помимо гроба.
На гроб я смотреть не хочу.
Знаю и так, что дорогой.
И похороны по высшему разряду. Своим — самое лучшее. Только… на кой оно мертвецам? Какая разница? Эта мысль бьётся в башке, и страшно, что кто-то возьмёт и догадается, о чём я думаю. Но рядом тихо поскуливает женщина.
Жена.
Лёхина жена. Молодая. Красивая. Какая-то там мисс. У неё длинные ноги и белые волосы, которые и теперь лежат аккуратными локонами.
