Вокруг старого дома появился высокий забор из неоструганных бревен. Да и сам дом преобразился. Покосившуюся крышу частично разобрали, чтобы наскоро возвести новую. Свежие доски мешались с гнилыми, сквозь прорехи виднелись мятые комья тряпья и какого-то мха. Смуглый парень с голым торсом выламывал из окна осколки стекла, которые кидал в ведро. Да и в целом двор был полон людей.
— Ишь ты, — Еремей остановился, озираясь. А после сплюнул. — Развели суету.
Стучали молотки. Сбоку в спешном порядке возводили пристройку и мужик, по самые брови заросший бородой, орал на строителей нечто вовсе непонятное.
— А, Еремей, — на крыльцо, которое тоже успели подправить, вышел знакомый уже тип, при виде которого Еремей скривился.
Да и я, честно говоря, тоже.
Ныне тип был не в халате, но в портах, почти съехавших с тощего зала, и широком пиджаке на голое тело. Он потянулся, позволяя пиджаку сползти с плеч.
— Тебе чего, убогий? — поинтересовался Еремей."
"— Да вот, тебя жду.
Опаздываешь… — он прищурился. — Нехорошо…
— Где Мозырь?
— Отбыл-с. По делам.
— И надолго?
Сургат широко и счастливо скалится:
— А не говорил… мол, как получится. Но вы не переживайте, вы уж без меня тут, сами как-нибудь справитеся. Справитесь, а, Еремеюшка?
— Идём, — это уже нам с Метелькой сказано. И Еремей решительно шагнул, будто этого, убогого, вовсе не было.
— Ай, ма-а-альчики, — пропел тип, делая попытку зайти за спину Еремея. — Славные какие…
Движение Еремея я не увидел.
Просто Сургат вдруг запнулся и, скрючившись, покатился со ступенек, чтобы растянуться на земле.
— Сгинь, — бросил Еремей. — Ещё раз сунешься, шею сверну.
Поднялся Сургат далеко не сразу. Сплюнул и прищурился так, недобро. И как-то сразу стало понятно, что он — хищник и опасный весьма. Что все эти халаты с пиджаками да прочая придурь — это так, забавы ради и куражу.
— Тебе не говорили, Еремеюшка, что не стоит высказывать угрозы, исполнить которые ты не сможешь.
Еремей молча пихнул нас в спины, и мы вошли в дом.
Здесь все ещё пахло гнилью и, отчётливо, той стороной. Но к этой вони примешивались ароматы свежего дерева, краски и церковного елея. Дымили выставленные на окошках свечи, и душный дым тянуло прямо в зеркало полыньи. И то дрожало, шло сыпью мелких пузырей, точно вода, которая того и гляди закипит.
И чуялось, что этот дым полынье очень не по нраву
Да и очертания её изменились.
