Я не знаю! Но это ж не дело! Ты не можешь прятаться вечность.
— Почему? — Савкино недоумение вялое, тягучее. — Я… не хочу.
— Чего ты не хочешь?
— Ничего не хочу. Отстань.
И вывернулся скользкою рыбиной, чтоб уйти в глубины то ли подсознания, то ли души. Твою же ж… и главное, я понимаю, что могу его оттуда выдернуть, выдавить.
А толку?
Допустим, заставлю занять тело, но я не способен заставить его жить. Никто не способен заставить человека жить. И вернувшийся Савка просто ляжет на кровать и не встанет, что бы там Еремей ни делал.
А Еремею весьма скоро надоест возиться.
Или сочтёт, что всё, что и вправду помирает Савка.
И что тогда?
Хрень одна.
— Ты долго? — в умывальню заглянул Метелька. — Там это… Еремей ждёт. Сказал, чтоб на кухню шли.
Ага.
Ждал."
"Аж заждался. На кухне было душно. Пылали раскалённые плиты, на которых в громадных чугунных сковородках, которых одному человек не поднять, что-то скворчало и шипело, и плевалось жиром. Пахло подгоревшим маслом, сдобой, кислым тестом.
То и развалилось в громаднейшем чане сизою рыхлою кучей. Тесто приподняло крышку и явно собиралось бежать, но Зорька, которой бы за ним следить, не видела. Она стояла, скрестивши руки на груди, всем видом своим показывая несогласие с Еремеем. Он же, нависнув над Зорькой, склонился к самому её уху и что-то наговаривал.
— Не положено! — повторила она, впрочем, не сказать, чтоб уверенно. — Это ж… это ж порядку нарушение.
— И ещё какое, — Еремей сумел вытащить ручку Зорьки, а после приложился к ней поцелуем.
Я успел зажать рот Метельке, явно имевшему что сказать на сей счёт.
— Но поймите, дети ведь не виноваты…
— Я понимаю… — Зорька слегка зарделась и попыталась ручку забрать.
Смотреть на это было… странно.
И неловко.
— Им всю ночь пришлось работать… — голос Еремея звучал низко и вкрадчиво. — Помогать в госпитале для бедных. Это доброе дело. А вы — добрая женщина, которая не оставит несчастных сирот голодными.
— Морду, — шепчу Метельке, — сделай жалостливую.
И сам старательно глаза таращу, моргаю часто-часто, того и гляди разревусь.
— Бедненькие, — Зорька говорит это так, без особой убеждённости.
— Вы же сама мать… вы понимаете…
А вот вздох её судорожный скребет по нервам и руку она высвобождает, чтобы шлёпнуть Еремея по ладони.
— Я приличная женщина! — она поворачивается к нему задом. — Молоко есть. И хлеб. Вчерашний. Будете?
Мы старательно киваем.
