Это и правда круто – быть первым, когда ты перепрыгнул через себя, поверил после страшного.
Нас взвешивают. Я хватаюсь за бутылку и пью воду жадными глотками. Откидываю шлем и надеваю кепку с цифрой «1». Поздно понимаю, что руки потряхивает, кожа в некоторых местах стерлась и пощипывает.
Везде слышу поздравления. Эдер приобнимает, похлопывает по спине. Тим тоже.
Забытая уже процедура награждения. И это было… Ух ты!
В руках у меня целый кубок! Настоящий. Хоть снова целуй эту блестящую награду. После моей аварии и тяжелого восстановления я не думал оказаться на подиуме в принципе.
Шарю по толпе взглядом. Ищу кого-то долго и настырно. Дурная привычка. Когда уже пройдет?!
Мне всегда хотелось увидеть ее глаза, смотрящие на меня с восхищением.
Первое место, подиум, желанный кубок. Азербайджан, Сингапур, Бахрейн, Саудовская Аравия… Всегда что-то мешало. И вот Австралия.
Со стороны выгляжу растерянным.
А жемчужинка стоит у ограждения и щурится от палящего солнца Мельбурна. Ее кто-то толкает, а Таня уже готова толкнуть в ответ.
Боевая Эльза.
Наши взгляды встречаются.
Десятки метров, шум толпы, гимны… Я забыл слова своего.
Стою истуканом, когда непробиваемая Сибирь приподнимает левую бровь и закатывает глаза. И почему так хочется треснуть ее по заднице?
– Пойдем, отметим? – предлагаю, когда остаемся наедине после долгих интервью, фотосессий и прочей фигни, в которой необходимо принимать участие.
Таня долго думает. Можно решить, что у нее уже есть планы.
Черт.
– Эдера позовем.
Устроим тройничок, – продолжаю говорить с улыбкой. У меня настроение хорошее. Как бы озорное.
Делаю вдох, раскрываясь для колкого ответа.
Его нет. Я подрасстроился.
А потом в меня прилетает пощечина. Хлесткая. Все мозги всмятку, как от резкого торможения перед крутым поворотом.
Перед глазами растрескивается что-то, и надеюсь, это не мои глазные яблоки. Зрение для гонщика – это то же, что и ноги, и шея. Даже пресс не так важен, как умение видеть все за километр в дождь, туман и сумрак.
– Вот это у тебя рука. Тяжелая, – тру покрасневшее место. Оно онемело.
– Какой же ты…
Если она опять проклятиями будет сыпать, клянусь, придушу эту язву.
А она… Плачет.
Крупные слезы катятся по щекам, смывая румяна, или чем она красится? Ее большие прозрачные глаза словно делают надрезы в сердце, глубокие, как будто кровь сочится из них, падая на растоптанное самолюбие и эгоизм.
– Не надо, – прошу.
Руки тянутся к этой Эльзе, и я обнимаю ее.
