Хочется ударить ее, хочется встряхнуть, но я никогда не поднимал руку на женщину. Значит, придется использовать другие методы дознания.
Меня словно здесь уже нет. Она права.
Сейчас я животное, а ей придется стать закуской на моем охотничьем столе, потому что остановиться я уже не в силах. Тем более, прекрасно зная, что она тоже меня хочет.
Она могла прийти в мой дом, сыграть нужную роль и погубить меня.
Но я помню, как она дышала, когда целовала меня. Я знаю, что сейчас она не будет сопротивляться.
Как не сопротивлялась тогда, восемь лет назад, отдавая всю себя. Без остатка. И я могу доказать это.
Стоит только засунуть руку ей в джинсы, оттянуть резинку трусиков, чтобы ощутить насколько она мокрая. Для меня.
— Ты можешь кричать сколько угодно, но мы оба знаем, что ты тоже этого хотела.
— Хватит, прошу.
— Все это время ты голодала так же как я. И только в этом я вижу правду. Слова твои лживы, но тело не будет лгать. Сейчас мы трахнемся. И в твоих интересах, чтобы я был потом удовлетворен, ведь тогда я смогу поверить в твою ложь.
— Ты ублюдок! Ты даже слушать не хочешь. Я не буду ничего тебе говорить! И спать с тобой я тоже не буду.
— Тогда ты отправишься в тюрьму, — шепчу на ухо, пальцами одной руки натирая разбухший клитор, а второй добравшись до ее соска, острого как пика. Лгунья. Какая же она изощренная лгунья. — Ну что, Ева. Со мной? Или в тюрьму?
— Лучше в тюрьму.
— Лживая дрянь, — усмехаюсь ей в губы и окончательно теряюсь, а она больше не двигается.
Больше ничего не говорит, только часто — часто дышит.
— Подонок, — на выдохе и мы снова окунаемся в обжигающий, порочный поцелуй. И нет больше сопротивления. Лишь война языков и губ, рук, которыми она теперь почти рвет на мне волосы. И я теряюсь в этом экстазе, дергая ремень ее джинсов. Поскорее бы их снять.
И я бы сделал это, если бы она вдруг не закричала ""Данила!"" а я не ощутил острую боль в затылке от чего-то тяжелого и металлического, а следом темноту, запоминая последнюю мысль.
""Что еще за Данила?""
Глава 5. Ева
— Данилка! Ты что наделал!? — прижимаю руки к сердцу, глядя на то, как без движения лежит Харитон, а сын опускает лопату. Задыхаюсь. — А если ты его убил?
— Он делал тебе плохо, что еще мне было делать?
Никогда еще мне не было так стыдно. И не потому что сын все не так понял, а потому что, то, что делал Харитон, мне нравилось.
Уверена, что, если бы не лопата, я бы отдалась ему прямо здесь.
