– Трудно козырять тем, чего нет, – жестко резанул Абакум.
– Меня Сева Таежный признал.
Спартак назвал еще несколько известных имен, которые подписались за него. Так себе подписались, чтобы Севу не обидеть. Но тем не менее...
– Да, была малява, – скривился Абакум. – Была постанова. Отписал Таежный, что сам ты не назовешься. И на тюрьме не назывался... Козырять, говоришь, нечем, да?
– Срок не мотал, если дисбат не считать."
"– Не считать, – кивнул вор, но в глазах его мелькнул интерес. Тускло-тускло мелькнул, и все же.
– Что там за «картинка» была? – Абакум нарочно вставил жаргонное слово, это была своего рода проверка. И Спартак понял, о чем речь. Про статью его спрашивали, за что в дисбат загремел.
– Прапору челюсть сломал.
– А сейчас?
– Мента ушатал. Он из комы еле вышел...
Спартак рассчитывал, что история с ментом придаст ему вес. Но Абакум только головой покачал:
– И тогда бакланка, и сейчас... А у Аркана четыре хода, и все по уважаемым статьям. У Скорняка – три, тоже очень уважаемый человек.
Всю жизнь по лагерям, блатную музыку от сих до сих знает. И почему Аркан до сих пор жулик? Почему Скорняк жулик? А потому, что не тянут они на корону. Они так считают, что не тянут. Не созрели, говорят. А ты раз – и созрел, да?
– Я этого не говорил.
– Но корону принял. Потому что ты там, на воле, величина, да? Потому что на деньгах все замешено. А здесь все по-другому. Здесь нам видно, что твоя корона из фальшивого золота...
– Я этого не признаю, – покачал головой Спартак.
– Мы признаем, – мрачно, исподлобья глянул на него Абакум.
Нахмурился еще больше и Спартак, всем своим видом давая понять, что лучше с ним не связываться. Может, он и не созрел для воровской короны, но любое оскорбление в свой адрес воспримет как смертельную обиду, со всем отсюда вытекающим. И Абакум уловил это его немое послание.
– А самого тебя не признаём, – сказал он и потянул паузу, будто собираясь поставить какое-то условие.
Но в эту паузу влез Аркан:
– Не тянешь ты на вора.
Спартак обжег его испепеляющим взглядом.
Жулик, конечно, почетное звание, но все-таки это не законник, и не должен был Аркан влезать в разговоры титулованных воров. В данном случае совсем неважно, что Спартак – «апельсин». Аркан, считай, влепил ему пощечину, не имея на это никакого права. За такое спрашивают очень жестоко.
Аркан понял, что нажил в его лице смертельного врага, и что-то в нем дрогнуло. Но свою робость он растворил в злобе, которую выплеснул на Спартака.
