Рюкзак этот так набит, что перевесил бы самого Шакала, если бы он не подвешивал к подножке специальные гирьки-утяжелители. Они звякают и брякают при езде, и вообще, наверное, ужасно мешают, но Табаки в восторге от своей идеи и не собирается с ними расставаться. Ему, кажется, даже нравится этот грохот и лязг.
Я зачем-то начинаю рассказывать о том, как одиноко и скучно мне было в Могильнике, и как я даже не мог поползать, чтобы не потерять форму. В Могильнике ползанье не приветствуется. И курение.
И чтение по ночам.
Табаки слушает меня с интересом.
— Ужас какой! — говорит он, когда я, наконец, перестаю жаловаться. — Теперь я, наверное, даже есть не смогу. А если и смогу, то без аппетита. Страшное место Могильник, я всегда это знал.
Я говорю, что на самом деле все не так страшно, что там даже комфортнее, чем в Клетке, что дергают и мешают спать только в часы обходов, а все остальное время можно наслаждаться покоем и тишиной, но Табаки опять повторяет, что давно не слышал ничего ужаснее этих историй.
— Обходы… — бормочет он, — подумать только, какой кошмар!
— Неужели ты ни разу не бывал в Могильнике? — изумляюсь я.
— Не бывал. И теперь уже вряд ли успею. Только это, знаешь ли, утешает при мысли о выпуске.
Кто-то хлопает меня по спине и говорит, что рад нашей встрече. Это Черный. С пакетом молока, из которого торчит соломинка. Он садится на край нашего столика и спрашивает, как я поживаю.
— Отлично, — говорю я.
— Ужас, ужас, — возражает Табаки, раскачиваясь в Мустанге.
— Не слушай его, Черный, он только что рассказал кошмарные вещи о Могильнике, я даже не стану их повторять.
Черный подмигивает мне тем глазом, который не виден Табаки.
— А что говорит об этом Сфинкс?
— А Сфинкс ничего и не слышал. Его здесь не было.
— Я говорю, что он говорит о его возвращении, а не о Могильнике.
— О возвращении Курильщика он пока не говорит, — охотно делится Табаки. — И уже, наверное, не скажет. Он говорит сразу или вообще ничего не говорит.
И потом, говори не говори, если его вернули, что уж тут поделаешь.
— Ну… — Черный залпом допивает молоко, комкает картонный пакет и забрасывает его в урну. — Я к тому, что если он что-то все-таки скажет, я готов взять Курильщика к себе. В любой момент. Так и передай ему, когда увидишь.
Он встает со стола, расправляет за собой скатерть, говорит нам:
— Привет, — и уходит.
— Добрая душа, — бесится Табаки.
