Меня это удивляет, но выйдя в темноту площадки перед Могильником, я вижу равномерно вспыхивающие оранжевые точки и перестаю удивляться. Они здесь. И ждут уже давно. У них еда в рюкзаках, бутылки с водой, пледы, кофеварка и даже, наверное, посуда. Кто-то встает мне навстречу. Они успели привыкнуть к темноте, один я ничего не вижу, но, судя по тому, как уверенно передвигается этот кто-то, он, скорее всего, Слепой.
— Янус сказал, что все плохо? — то ли вопрос, то ли утверждение, у Бледного вечно не разберешь.
— Вроде того.
— Тогда пошли, — он оборачивается к сидящим у стены. — Вставайте. Сфинкс нас проводит.
И я их провожаю. Причудливой вереницей мы проплываем мимо аквариума с подсвеченной Горгоной, мимо стеклянных шкафов и непрозрачных дверей — странные длинные тени. Самая гротескная — та, что состоит из двух — Табаки на плечах Лэри — она выше всех и самая лохматая. Здесь нет Черного и Курильщика, зато Македонский тащит спящего Толстого, отражение которого в дверцах шкафов больше напоминает пухлый рюкзак.
Я пропускаю их вперед и иду следом, любуясь и восхищаясь. Это моя стая. Читающая мысли, ловящая все на лету. Нелепая и замечательная. Запасливая и драчливая. Я могу полностью раствориться в нежных чувствах к ним — Черного нет, и некому сбить с меня сентиментальный настрой. Но боже мой, до чего же нас мало! Спохватившись, что отстал, тогда как следовало бы идти впереди, показывая дорогу, я убыстряю шаг и краем глаза ловлю последнее отражение в последнем шкафу — Македонского, утаскивающего за поворот свою сопящую ношу, почти слившегося с ним Сфинкса и еще кого-то, мелькающего белыми кроссовками сразу за нами, но исчезающего, стоит мне обернуться.
Мне становится совсем хорошо. Специально для этого — последнего, невидимого — я начинаю вслух читать стихи. Совершенно дурацкие, такие, какие любил когда-то Волк:
Зеленый день падучей саранчи…Предместных гор седые очертанья,А от полей до дома — две сумы.Две полновесных сумки стрекотанья…ДОМ
Интермедия"
"Хламовник встретил их насмешками и хихиканьем.
— Хвост Слепого вернулся! — крикнул Пышка.
Зануда и Плакса выбили барабанную дробь на днищах дырявых кастрюль.
— Хвост Слепого! Хвост Слепого! — пропели они.
В голосах не было враждебности. Скорее удивление. Как будто месяц в лазарете вычеркнул Кузнечика из их жизни.
Волк жадно озирался по сторонам.
— И… и Сероголовый с ним, — неуверенно добавил Пышка.
Почти вся группа была в фуфайках с яркими, кричащими надписями.
