Похоже, он услышал меня сразу и все это время знал, что я в спальне и пялюсь на него.
– Я, наверное, попозже зайду… – лепечу я, пытаясь нащупать дверную ручку за спиной.
– Я же сказал: ты вовремя, – жёстко пресекает мою попытку сбежать Марич.
Не заморачиваясь тем, чтобы прикрыться, он разворачивается ко мне.
Моё лицо каменеет от усилий удержать взгляд на уровне его глаз.
– На столе для тебя лежат документы. Ознакомься, пока я в душе, – в его голосе столько металла, что это звучит, как приказ.
Больше всего я боюсь, что он сейчас подойдёт ко мне, потому что я собой не владею.
Этот человек постоянно выбивает меня из колеи, вызывая противоречивые чувства, из которых постоянными остаются только страх и ненависть.
Но Марич скрывается за дверью в ванной, а я, вытерев о подол влажные руки, на подгибающихся ногах иду к журнальному столику и вытряхиваю белые листы из плотного, чуть шероховатого коричневого конверта.
Марич отсутствует всего минут десять, за это время я успеваю пробежать глазами по документам.
– Это для нотариуса? – уточняю я, когда он возвращается.
У него на бёдрах полотенце, но я все равно отвожу глаза и стараюсь на него не смотреть.
– Да. Завтра мой человек поедет к надежному нотариусу и откроет наследственное дело.
Краем глаза я вижу, как падает на кресло полотенце, и надеюсь, что это то, которым он вытирал волосы, а не то, которое прикрывало его естество.
– Разве я не должна заниматься этим лично?
– Уверена, что хочешь? – удивляется Марич.
Нет, я точно этого не хочу. Знаю, что буду чувствовать себя словно пиранья, которая думает только о деньгах.
– Тебе не кажется странным, что твои родители не оставили завещание? – вкрадчиво спрашивает Марич, и я вздрагиваю.
Его хрипловатый баритон раздается над самым ухом.
– Нет, не кажется, – отрезаю я. – Папа и мама были ещё молоды. Зачем им было думать о завещании?
Хочу говорить уверенно, но опасная близость так напрягает, что к концу фразы голос мой начинает срываться.
– Анастасия, – тянет Марич, пальцем перекидывая мою еще немного влажную прядь прядь волос, лежащую на груди, за спину, и я остро чувствую беззащитность шеи перед этим зверем. – Я не понимаю, как в такой среде, как наша, ты могла вырасти настолько… – он подбирает слово, и я опять ожидаю чего-то вроде глупой болонки, но Марич выбирает более мягкий вариант, – неприспособленной.
Звучит, может, и мягче, но смысл все равно унизительный.
