Леди Эшенден фыркнула:
— Она лежала в твоей постели с задранным до талии подолом платья.
— Потому что только что забралась ко мне в комнату с дюжиной банок из-под варенья, в которые наловила для меня бабочек. Великий боже, да ведь ей тогда было всего двенадцать лет! И она была совершенно неискушенной, главным образом потому, что воспитывали ее скорее как мальчишку, а не как девочку. Она и не задумывалась о том, что обнажать ноги непристойно. Юбки мешали ей карабкаться, вот она их и подоткнула.
— Тоже мне, защитник выискался! Не забывай, что миссис Балстроуд слышала, как вы хихикали под опущенным пологом.
А когда она его подняла, вид у вас был виноватый.
— Ну, разумеется, виноватый! Джорджи знала, что ей нельзя находиться в моей спальне. Вы запретили мне принимать посетителей из страха, что они принесут инфекцию, припоминаете? Мы никогда не совершали ничего плохого. Никакие греховные мысли нам и в голову не приходили.
— Что ж, теперь это не имеет значения.
— Не имеет значения? Не имеет значения? Неужели вы не понимаете, каким несчастным я себя чувствовал, когда вы сослали меня в ссылку?
Первые полгода каждый день казался ему сущей пыткой, поскольку он проводил все время в ожидании письма, которого не было.
А потом доктор Шоулз объяснил, что женщины — создания непостоянные, и Эдмунд с тех пор удерживал на расстоянии всех появляющихся в его жизни людей, будь то мужчина или женщина, из страха, что поверит их словам, поверит им, а они его в ответ предадут.
— Что ж, я не ставлю твои чувства под сомнение.
Но в конечном итоге этот шаг того стоил. Ты вернулся домой окрепшим и свободным от… — Заметив закипающий в глазах сына гнев, леди Эшенден не стала завершать мысль.
— Вы не просто отослали меня прочь, не правда ли? Вам было недостаточно разделить нас физически, вы сделали все от вас зависящее, чтобы убить и нашу дружбу тоже. Вам каким-то образом удалось сделать так, чтобы Джорджи не получила ни единого письма от меня. Вы хотели дать ей понять, что я позабыл о ней, едва покинув Бартлшэм.
— Он вскочил на ноги. — Я и сам думал, что она позабыла меня, но теперь засомневался. Она мне писала? Вы перехватывали и ее письма тоже?
Графиня вздернула подбородок.
— Я считала, что так будет лучше.
Эдмунд с трудом верил своим ушам. Ни одна из когда-либо выдвинутых им гипотез еще не подтверждалась с такой быстротой.
— Как вы это проделали? Нет, погодите… — Он подошел к окну, но тут же развернулся обратно. — Это же совсем просто.
