Люмьер рассказал, что однажды префект Плуто, Рамси Мур, просидел сутки в карцере за то, что два его патриция подрались и загремели на неделю в медцентр «Валетудо», а тот не то что не доложил ректору Бруму, но сам был не в курсе ситуации. К слову, Рамси даже понравилось в карцере, ведь это просто комната, из которой нельзя выбраться самостоятельно, а он и не сильно горел желанием куда-то выходить. А тут на сутки изъяли телефон, все от него отстали, – Мур впервые за долгое время смог выспаться.
Правило, которое удивило меня больше всего: запрещалось посещать полисы других Домов.
Я мог находиться только на территории полиса Дома Соларус. Если меня поймают на территории Марсена, Меркуро, Венериана или Плуто, то коллегия Центумвира имеет полное право применить наказание. Хотя, как оказалось, несмотря на это, патриции посещали чужие полисы, но умудрялись делать это скрытно.
В полисе я жил на втором этаже. У каждого патриция была своя комната – вдвое меньше моей дома – с отдельным санузлом, где вместо ванны стояла душевая.
Эта комната, хотя я бы назвал её комнатёнкой, оказалась втрое меньше той ванной, что я имел раньше. Первое время казалось, что у меня начинается клаустрофобия, но после двух ночей, проведённых здесь, я свыкся с размерами своих новых апартаментов.
В комнате было всё, что нужно: кровать с тумбой и лампой, дубовый письменный стол со стулом, два вычурных шкафа для одежды и книг и узкое старое кресло со светильником-канделябром, который я поклялся сменить как можно скорее.
Широкие окна выходили на двор и огромную статую Януса Двуликого. Моими соседями оказались Леон – справа и Оливер – слева, а напротив жил Эллиот Лафар. Этаж делился на мужскую и женскую половины, и я уже знал, что комната Лаванды Фло в самом конце этажа. Она сразу принялась собирать у себя всех сокурсниц, чтобы организовать то ли девчачий клуб, то ли ещё какое-то очередное мероприятие. Её комната мигом стала самой шумной на этаже, из-за чего Оливер очень возмущался и обещал, что если так будет продолжаться, он непременно пожалуется префекту Комини.
Меня же возмущало совсем другое. Каждое утро, кроме воскресенья, – спасибо и на этом, – часов в семь в сквере у фонтана появлялись корнамщики и исполняли «Просыпайся, Октавия!», от которой я моментально подскакивал с кровати. Ума не приложу, сколько потребуется времени, прежде чем я привыкну к подобному подъёму. Оливер тоже раздражался, зато Леону нравилось под музыку делать пробежку.
