Страха не было, только полное безразличие ко всему овладело им.
— А его ты узнал? — кивнул на второго Махаон.
— Его… Его… Узнал.
— Вот и славно. Это же твои дружки упекли его на зону.
— Это не я, — тихо сказал Ястреб, — не я. Это Шорин
Внутри него словно сломалось что-то. Чувство сопротивления ушло вместе с бешеным стуком сердца. Но даже это не пугало его.
— Вы пришли меня замочить?
— Если не сделаешь того, что мы хотим.
— Я отдам все бабки.
— Они нам до задницы.
— А что же вам надо?"
"— Ты думаешь, сука, — усмехнулся Махаон, — я тебя в Ереване не узнал? Ястреб… Я тебя сразу срисовал, Леня Сретенский, хоть ты и кликуху, и обличье сменил.
Честно говоря, хотел я тебя в деревянный бушлат упаковать за жизнь мою и его испорченную. Но гляжу, у тебя здесь целая аптека. Сам скоро к Господу в ворота стучаться будешь.
— Так чего же вам надо? — Ястреб насыпал на ладонь горсть таблеток, запил из стакана.
— Сними с души грех, вот ты Божью Матерь на кровать поставил, расскажи нам про Шорина твоего и дела ваши.
Ястреб посидел несколько минут с закрытыми глазами, сердце немного успокоилось, но чувство безразличия не покинуло его.
— Ну? — спросил Ельцов и достал диктофон.
— Записывать будешь? — усмехнулся Ястреб.
— А то.
— Валяй. С чего начинать?
— Как положено по протоколу с фамилии, имени и отчества.
— Я, Леонид Колосков, вор-рецидивист, кличка Леня Сретенский, проживающий в данный момент по документам Ястребова Леонида Михайловича, кличка «Ястреб», познакомился на зоне с Сашкой Шориным, у которого тогда была кликуха «Умный».
Ястреб говорил долго. С каким-то злым напором он не очищался, а сводил счеты со всеми: Шориным, Рытовым, Зельдиным, Филином. Словно они были виноваты в его сердечной болезни. Он не рассказывал — стучал на них, чего никогда не делал в прошлой жизни. Особенно зло он говорил о Рытове. Потому что боялся и поэтому ненавидел его.
Он говорил, и сердце начало успокаиваться.
«Неужели и впрямь сбросил с плеча все дерьмо и полегчало?» — подумал он.
— Все, ребята.
— Он откинулся к стене.
— Вставай, — сказал Махаон.
— Зачем?
— Теперь ты все это на бумаге напишешь.
— Зачем?
— Это наше дело.
— Давай, давай, — впервые вмешался в разговор Ельцов, — пленка одно, а бумага — совсем другое.
В соседней комнате часы пробили три раза.
— Ну что ж, — усмехнулся Ястреб, — нынче вы банкуете.
Он открыл шкаф, достал бумагу.
— Писать, как говорил?
— Молодец, Ястреб, понял главное.
Он начал писать, и яростная радость охватила его.
