Однажды, в какой-то престижной компании, на дне рождения всех представляли папе новорожденной, называя фамилии гостей:
— Это сын Мазурова, — знакомила с папой, секретарем ЦК, имениница.
— А это зять и дочь Бодюла.
— Сын Громыко.
Игорь, усмехнувшись, протянул руку хозяину и сказал:
— Игорь, сын Павлика Морозова.
Номенклатурный папа попервоначалу не врубился и посмотрел с одобрением на сына героя-пионера. Дошло до него минут через пять, и он весело рассмеялся. Мол, смотрите, какой остроумный паренек к нам зашел.
Но чувство легкой неприязни все равно осталось. А когда Игорь ушел, Юре пришлось до хрипоты защищать его. Сановный папа даже усмотрел в этом элементы диссидентства и неуважения к героической истории страны.
Почему-то Ельцов вспомнил этот день рождения именно сегодня ночью, под грохочущий за окном дождь. Ему тоже нравилось ездить в такие дома, где люди говорили о том, что происходит в стране, странными намеками и недомолвками, понятными только посвященным. Он был таким посвященным и, конечно, информированным, поэтому его всегда выслушивали с должным вниманием.
Но все-таки вырос он во дворе на Грузинском Валу. Жил по строгому дворовому кодексу, с тринадцати лет пошел в «Крылья Советов» в детскую школу бокса и принял правила спортивной компании, потом жесткие армейские взаимоотношения.
Все эти, навек оставшиеся в душе, правила жизни не давали ему полностью стать своим в номенклатурной компании. Там прощалась, если было нужно, подлость, мило улыбались, но ждали своего часа, чтобы нанести удар в спину.
Рассчитывались с недругами жестко. Иногда пострадавший так и не мог понять, откуда пришла беда, и бежал за советом к человеку, опрокинувшему его. Поэтому в избранной компании весьма ценились информированные люди: аппаратчики ЦК КПСС и офицеры КГБ. Те, кто мог сказать, откуда был нанесен внезапный удар.
Все кануло, ушло, растворилось в потоке жизни. Вспоминалось фрагментарно, словно обрывки снов. Будто не жил он вовсе, а видел длинные, несбывшиеся цветные сны.
Но он проснулся и попросил, как гоголевский Вий, поднять ему веки, чтобы увидеть тех, с кем пора уже рассчитаться.
Часть третья.
Не верь, не бойся, не проси
Москва. Сентябрь — октябрь — ноябрь 1982 года
Кончался август. Уходило короткое московское лето, пряталось в позолоченных листьях деревьев, зарывалось в пожухлую траву, чтобы скрыться там на долгие восемь месяцев. И город готовился к слякоти, к холодному ветру, к тающему под ногами снегу.
