«До свиданья, лето, до свидания», — пела по радио Алла Пугачева, прерывая песней на несколько минут бодрые голоса дикторов, вещавших о небывалых трудовых победах.
Заканчивалось время отпусков. Школьники опять зашустрили на улицах города. Прошли каникулы, скоро опять в надоевшую школу. В преддверии бабьего лета Москва была особенно хороша. Она устала от жары, а теперь отдыхала под неярким солнцем.
Полковник Баринов приехал на работу на час раньше, ему необходимо было систематизировать материал, полученный из двух оперативных источников, чтобы сегодня же утром доложить Михееву.
Несмотря на всю сложность работы по Рытову — в разработке ему дали оперативный псевдоним «Начальник», — кое-что Баринову удалось накопать.
Один из прапорщиков, охранявший дом на улице Алексея Толстого, в котором жил Рытов, оказался сослуживцем Рудина по Африке. Он, не раздумывая, согласился давать нужные сведения. Более того, домоправительница зампреда состояла с прапором в неформальных отношениях и от нее любовник узнавал массу интересных подробностей.
Ребята Рудина заловили одного из секретарей Рытова в квартире известного московского гомика пианиста Рачевского.
Взяли его на твердых уликах, провели скрытую съемку развлечений рытовского секретаря с двумя четырнадцатилетними пацанами, учениками Московского балетного училища. Видеосъемка получилась весьма выразительной, на ней присутствовали все подробности акта. Секретарь немедленно согласился на все и начал сливать весьма ценную информацию.
Так Баринов узнал о доверенном лице Рытова Шорине. Работая по нему, он выяснил, что Шорин, юрист по образованию, когда-то работал в УМГБ Москвы под началом Рытова. Несколько лет Шорин числился помощником зампреда на общественных началах, а недавно его взяли в штат со всеми полагающимися надбавками."
"Человек, попадающий на эту работу, должен был пройти через службу КГБ, осуществляющую надзор за безопасностью советского руководства. Шорин, несмотря на судимость, легко преодолел кадровый барьер: на докладной записке о зачислении его в аппарат Рытова стояли две разрешающие резолюции — члена Политбюро Тихонова и виза самого Брежнева.
Вполне естественно, оперативники, работающие по линии кадров правительственных учреждений, даже проверять Шорина не посмели.
Баринов запросил личное дело Шорина из архива Главного управления кадров КГБ. Оно было безукоризненным. Однако, после смерти Сталина, в 1954 году его обвинили в присвоении ценностей.
